Интерсубъективный подход в психоанализе

Интерсубъективный подход в психоанализе был разработан в конце XX века группой американских исследователей во главе с Робертом Столороу, Джорджем Этвудом (англ. George E. Atwood) и Донной Оранж (англ. Donna M. Orange). Их работа стала ответом на классические психоаналитические модели, которые, как они считали, локализовали психопатологию внутри изолированных интрапсихических структур^[2].

Параллельно с развитием интерсубъективной теории Столороу и Этвуда, в 1990-е годы сформировалась Бостонская группа исследования процессов изменений (Boston Change Process Study Group, BCPSG), в которую входили Дэниел Н. Стерн (англ. Daniel N. Stern), Луис Сандер (англ. Louis Sander), Эдвард Троник (англ. Edward Tronick) и другие исследователи. Эта группа объединила психоаналитические концепции с данными исследований раннего развития, нейронауки и когнитивной психологии, что привело к созданию теории имплицитного реляционного знания^[4][5].

Значительный вклад в развитие реляционного и интерсубъективного направлений внесли также Стивен Митчелл (англ. Stephen A. Mitchell), Льюис Арон (англ. Lewis Aron), Джессика Бенджамин (англ. Jessica Benjamin) и другие представители реляционного психоанализа^[6][7][8].

Организующие принципы — центральное понятие интерсубъективной теории, введённое Столороу и Этвудом. Организующие принципы представляют собой имплицитные эмоциональные правила и ожидания, которые формируются в ранних отношениях с заботящимися взрослыми и определяют, как человек впоследствии воспринимает и интерпретирует опыт взаимодействия.

Например, ребёнок, чья эмоциональная уязвимость систематически встречала пренебрежение, может сформировать организующий принцип: «близость ведёт к стыду или опасности». Этот принцип продолжает бессознательно влиять на восприятие отношений во взрослом возрасте, активируясь в контекстах, напоминающих ранний травматический опыт.

Организующие принципы не являются фиксированными чертами личности; они контекстно-чувствительны и могут смягчаться или усиливаться в зависимости от ответа реляционного окружения^[1].

Имплицитное реляционное знание — концепт, разработанный Бостонской группой исследования процессов изменений. Это форма знания о способах «бытия с другими», которая включает аффективные, интерактивные и когнитивные аспекты, действует вне фокусированного внимания и сознательного опыта, репрезентирована в несимволической форме.

Ключевые характеристики имплицитного реляционного знания^[4][5]:

• формируется на первом году жизни, в довербальный период, и продолжает развиваться на протяжении всей жизни;
• не обязательно является частью динамического бессознательного; оно просто находится за пределами сознательной рефлексии;
• представляет собой «то нечто большее» в психоаналитической интерпретации, что способствует устойчивому терапевтическому изменению.

Интерсубъективное поле — понятие, описывающее пространство взаимного влияния, возникающее между двумя (или более) субъектами в процессе их взаимодействия. Психические феномены, согласно этому представлению, не принадлежат ни одному из участников в отдельности, а возникают в динамической системе взаимных влияний. В клиническом контексте интерсубъективное поле включает не только то, что говорит и чувствует клиент, но и субъективность терапевта, его эмоциональное восприятие (отклик), предположения, слабые стороны личности. Терапевт всегда является участником этого поля, а не нейтральным наблюдателем^[9].

В рамках реляционного и интерсубъективного подходов понятие бессознательного переосмысливается: оно включает не только вытесненное внутри (как в классическом психоанализе), но и бессознательно взаимно обусловленные процессы между людьми. Бессознательное рассматривается как динамический интерсубъективный процесс, объединяющий индивидуальный внутренний опыт с контекстом реальных отношений^[1].

Настоящий момент и кайрос были разработаны Дэниелом Стерном и Бостонской группой понятия, описывающие моменты неопределённости и возможности в терапевтическом процессе. «Настоящий момент» — это точка в диалоге, где дальнейшее развитие взаимодействия не предопределено. Когда такой момент становится возможностью для качественного изменения устоявшихся паттернов мышления, чувствования и отношения, он получает название кайрос — греческий термин для обозначения «поворотного момента» или «благоприятной возможности»^[5].

Одно из ключевых положений интерсубъективного подхода — критика концепции аналитической нейтральности. Классический психоанализ предполагал, что аналитик может занимать позицию «чистого зеркала», не внося в процесс своей субъективности. Интерсубъективисты утверждают, что такая позиция невозможна и сама по себе является формой участия, причём зачастую непрорефлексированного.

Терапевт всегда:

• привносит собственный эмоциональный отклик;
• интерпретирует сказанное клиентом через призму своих принципов;
• является соучастником в создании интерсубъективного поля.

Признание этого факта не означает симметрии власти — терапевт сохраняет профессиональную ответственность и границы. Однако оно требует постоянного анализа и осмысления своей индивидуальности, что делает супервизию и личную терапию не просто желательными, но необходимыми элементами практики^[1][2][10].

Вместо вопроса «Что не так внутри этого человека?» интерсубъективный подход предлагает задавать вопрос: «Какой реляционный контекст делает этот опыт понятным?». Проявления (симптомы): эмоциональная отстранённость, перфекционизм, ярость, перестают рассматриваться как «неадаптивные защиты» или «искажённые когниции». В качестве альтернативы, они рассматриваются как согласованные приспособления к первоначальным социальным условиям. Способы психологического выживания, которые когда-то были необходимы и которые продолжают действовать в новых контекстах. Этот сдвиг в восприятии имеет большое значение для клинической практики: врачи начинают рассматривать симптомы не только как проблему, но и как проявление эмоционального состояния пациента. Вместо того чтобы просто устранять симптомы, они пытаются понять, какую роль они играют в жизни человека и как связаны с его эмоциями^[1].

В интерсубъективном подходе особое значение придаётся моментам разрыва и восстановления терапевтического контакта. В процессе терапии иногда возникают ситуации, когда клиент и терапевт не могут достичь взаимопонимания, происходят разногласия. Но эти ситуации становятся не препятствием, а ключевым элементом терапевтического процесса. Как отмечается в клинической литературе, «в интерсубъективной работе репарация часто важнее точности». Когда специалист признаёт, что не понимает клиента, и вместе с ним пытается разобраться в ситуации, это помогает установить контакт. Этот опыт может быть полезен тем, кто уже пережил разрыв отношений, которые не удалось восстановить^[1][2].

Бостонская группа исследователей процессов изменений ввела понятие «неряшливости» для описания фундаментальной неопределённости и непредсказуемости, присущих интерсубъективным системам. В диалоге всегда присутствуют:

• нечёткое интенционализирование — неполная определённость намерений и смыслов;
• непредсказуемость — невозможность точно предвидеть следующий шаг;
• импровизация — спонтанное, незапланированное реагирование;
• вариативность — множественность возможных ответов;
• избыточность — повторение и варьирование одного и того же.

Именно эта «неряшливость» порождает непредсказуемые и потенциально креативные элементы, которые способствуют психотерапевтическому изменению^[4][5].

Интерсубъективный подход в психоанализе опирается на традицию феноменологии (Эдмунд Гуссерль, Морис Мерло-Понти) и герменевтики (Ханс-Георг Гадамер). Особенно значимо влияние Мартина Хайдеггера, чья концепция «бытия-в-мире» и критика декартовского изолированного субъекта легли в основу посткартезианского понимания психики, развиваемого Столороу^[11].

Работы Дэниела Стерна (The Interpersonal World of the Infant, 1985), Эдварда Троника (исследования «неподвижного лица») и Беатрис Биби (англ. Beebe, B.) (микроанализ взаимодействия матери и младенца) показали, что способность к интерсубъективному обмену возникает на ранних этапах развития, задолго до овладения речью^[12][13][14].

Эти исследования продемонстрировали, что младенцы активно участвуют в прото-диалогах с первых недель жизни; микродинамика взаимодействия (мимика, вокализация, ритм) является носителем реляционного значения; синхронизация между партнёрами возникает спонтанно и не требует осознанной координации^[12][13][14].

Интерсубъективные и реляционные подходы активно интегрируют данные аффективной нейронауки, особенно работы Алана Шора (англ. Allan Schore) о правополушарной обработке эмоциональной информации и роли автономной нервной системы в регуляции социального взаимодействия^[15]. Открытие зеркальных нейронов (Джакомо Риццолатти) также нашло применение в теоретическом обосновании феноменов эмпатии и межтелесной синхронизации в интерсубъективном поле^[16]. Одним из ключевых аспектов исследования остаётся изучение скрытых процессов в терапевтическом взаимодействии с применением методов анализа невербальной синхронности и микропроцессов диадической координации^[17].

Интерсубъективный подход оказался особенно продуктивным в понимании и терапии психологической травмы. Столороу и его коллеги разработали концепцию «мира травмы» как состояния, при котором происходит полное разрушение связей между людьми. В таком мире травматический опыт не может быть принят и осмыслен, потому что нет возможности поделиться им с кем-то, кто мог бы понять и принять его. В процессе работы с травмой фокус смещается с анализа скрытых смыслов на формирование общего пространства, в котором переживание травмы может быть впервые осознано и осмыслено. Как подчёркивает Элизабет Хауэлл (англ. Elizabeth Howell), для интеграции диссоциированных состояний необходима среда, которая будет достаточно безопасной и способной сдерживать их^[11][18].

Понимание симптомов как адаптаций к ранним реляционным контекстам имеет прямое клиническое применение. Например, избегающая привязанность, которую классические подходы могли рассматривать как «защиту» или «недостаток», в интерсубъективной перспективе понимается как когерентная адаптация к контексту, в котором эмоциональная экспрессия систематически встречала отвержение. Этот процесс предполагает их контекстуализацию: диагноз описывает паттерн, который сформировался как способ выживания в определённой реляционной среде, и который может измениться при помещении в новую среду (например, в терапевтические отношения)^[1][2].

Хотя интерсубъективный подход первоначально развивался в контексте индивидуальной психотерапии, его принципы были распространены на групповую и семейную терапию. В таких условиях пространство для взаимодействия становится более насыщенным и разнообразным. В этих форматах поле взаимодействия включает в себя более двух участников, что открывает новые перспективы и создаёт дополнительные трудности. Разнообразие организующих начал, взаимное отождествление и возникновение группового интерсубъективного третьего — всё это делает пространство для коммуникации более многогранным и увлекательным^[1][2].

Представители теории интерсубъективности, среди которых можно выделить Донну Оранж, обращают внимание на то, что эмоциональный мир человека формируется не только под воздействием ранних отношений, но и под влиянием коллективных и системных факторов, которые определяют восприятие человеком того, что он способен вынести.

В этом контексте интерсубъективный подход имеет отношение к анализу властных отношений в терапевтическом поле (в том числе учитывая различия по расовому, классовому, гендерному и сексуальному признакам); пониманию социальной травмы как интерсубъективного феномена; психополитическому диалогу — исследованию того, как политические и социальные условия влияют на индивидуальный психологический опыт^[1][2].

Интерсубъективный подход подвергался критике с различных позиций. Сборник под редакцией Джона Миллса (англ. Mills, J.) (Relational and Intersubjective Perspectives in Psychoanalysis: A Critique, 2005) представляет систематическую философскую критику теоретических оснований реляционного и интерсубъективного подходов^[19].

Основные направления критики включают в себя:

• риск «терапевтического дрейфа» — отсутствие конкретных задач или системы может привести к тому, что клиенты потеряют ориентиры, особенно те, кто нуждается в более чётком руководстве;
• высокие требования к терапевту — работа требует постоянной саморефлексии, доступа к качественной супервизии и готовности взаимодействовать с собственными эмоциональными слабостями;
• недостаток эмпирической валидизации — некоторые критики указывают на ограниченность эмпирических исследований, подтверждающих эффективность интерсубъективного подхода^[19].

Интерсубъективный подход не является универсальным для всех клинических ситуаций. В ситуациях, когда клиент хочет быстро решить определённую проблему, структурированные методы, направленные на устранение симптомов, могут быть более эффективными. В случаях острого кризиса или высокого риска необходимы более директивные и структурированные методы вмешательства. В ситуациях, когда необходимо оперативно устранить симптомы, может потребоваться избирательное применение подхода, основанного на взаимодействии с другими людьми, а не его полное использование.

Ситуации в которых приостанавливают или пересматривают интерсубъективную работу:

• отсутствие контроля над симптомами или их ухудшение;
• запрос клиента на более структурированное или директивное руководство^[19].

Современные исследования направлены на разработку эмпирических методов изучения реляционного бессознательного, включая анализ невербальной синхронии и микропроцессов диадической координации, а также интеграцию нейронаучных данных о бессознательной эмоциональной коммуникации^[20].

Одним из актуальных направлений является критическая феноменологическая психопатология, которая ставит под вопрос исходные патологизирующие допущения психиатрии и исследует, как сама диагностическая практика может влиять на интерсубъективные процессы^[21].

В различных культурных средах важно учитывать, как универсальные представления о «здоровой интерсубъективности» могут вступать в противоречие с разнообразными культурными моделями личности и межличностных отношений^[22].