Русская синтаксическая теория

Изучение синтаксиса русского языка происходило параллельно с развитием самого синтаксического строя русского литературного языка в XVIII—XX веках, с многочисленными изменениями в нём и во многом зависело от этих изменений. При этом периодизация развитии науки о русском синтаксисе не совпадает с периодами в истории русского литературного языка в XVIII, XIX и XX веках. Академик В. Виноградов в эпохе, условно обозначаемой пределами «от Ломоносова до Потебни и Фортунатова» (с 1750-х по 1870—1880-х годов), по отношению к истории изучения русского синтаксиса намечает три периода^[1].

Ломоносовский период — со времени публикации «Российской грамматики» (1755) до появления грамматических трудов Н. И. Греча и «Русской грамматики» А. X. Востокова (1831). Внутри этого периода, который охватывает вторую половину XVIII века и первые три десятилетия XIX столетия, Виноградов указывает на некоторый сдвиг в сторону всеобщей грамматики в конце первого десятилетия XIX века. В ломоносовский период закладываются глубокие основы учения о формах и типах словосочетаний. Сам термин «словосочетание» встречается уже в «Русской грамматике» Востокова. В этот же период вовлекается в систему грамматики и теория простого и сложного предложения (с Н. Курганова и А. А. Барсова). С 1810-х годов намечается тенденция поглощения анализа форм и типов сочетания слов разбором способов выражения членов предложения^[2]. Основными объектами синтаксиса с начала XIX века стали словосочинение, или сочетание слов, простое предложение и его виды, сложное предложение или соединение предложений, включая период^[3].

Второй период — с конца 1820-х — начала 1830-х годов до середины или конца 1850-х годов — носит амбивалентный характер. Он открывается грамматическими трудами Н. Греча и А. Востокова, которые опирались на различную лингвистическую методологию и по-разному распределяли и освещали синтаксические явления. Если Н. Греч «путался в сетях грамматического и логического анализа предложения, его составных частей или членов, а также сочетания предложений», то А. X. Востоков «представил тщательно выполненную, широкую картину сочетания слов на основе управления», то есть углубил и развил учение о формах и типах словосочетаний. Помимо этого, Востоков оценил важность проблемы простого и составного сказуемого. Влияние логико-грамматического синтаксиса Греча на школьную русскую грамматику 1830—1850-х годов было сильнее, чем грамматики Востокова^[2].

Третий («буслаевский») период в истории изучения русского синтаксиса — с конца 1850-х по конец 1870-х годов — связан с появлением труда «Опыт исторической грамматики русского языка» (1858) Ф. И. Буслаева и проходит под знаком борьбы с теорией синтаксиса, положенной Буслаевым в основу его историко-лингвистических исследований. Труд Потебни «Из записок по русской грамматике» (1874) не может быть оторван от последующего развития и широкого внедрения синтаксических идей Потебни в 1880—1890-е годы и в первое десятилетие XX века. При этом было бы ошибкой в силу этого признать начало 1870-х годов концом третьего периода. Данный период характеризуется развитием нескольких грамматических направлений, которые исходили из разного понимания основных понятий и категорий синтаксиса (Η. П. Некрасов, А. А. Дмитревский, В. Санский, А. А. Потебня, Ф. Е. Корш и другие). Как отметил Н. К. Грунский, в этот период «сравнительно с прежним временем обращается более внимания на сравнительно-историческое изучение языка, причём также начинают обращать большое внимание на народный язык»^[4]. Раскрываются разнообразные синтаксические концепции, которые оформляются и обосновываются в последующую эпоху^[5].

Истоки развития русской синтаксической науки связаны с античной грамматической теорией. Язык в понимании античных лингвистов и философов — это не система, а агрегат. Смысловые отношения, которые выражаются предложением, кажутся заключёнными в отдельных словах, и единственная проблема синтаксиса — проблема согласованности слов, то есть их сочетаемости согласно значениям. Античной теорией не вырабатываются понятия о членах предложения, а учение о частях речи, созданное античной грамматикой, бедно и лишь условно. Лексический состав языка разделяется на два разряда: слова знаменательные (семантические) и незнаменательные (асемантические). К знаменательным относят имена и глаголы, незнаменательные играют роль «связок» в составе речи. Классификация слов по «частям речи», объединяющая их семантические и морфологические признаки, является основой синтаксиса. Предложение понимается атомистически как сцепление элементов, и слову в составе предложения не приписывается иной функции, кроме выражения собственного значения^[6].

Период с середины XVIII до 1820—1830-х годов называют ломоносовским. Влияние трудов «Российской грамматики» и «Риторики» Ломоносова лежит на всех синтаксических трудах, которые относятся к этому периоду. Наиболее интересные синтаксические работы в этот период связаны с именами А. А. Барсова, Ив. Орнатовского, а также Н. Курганова и Н. М. Кошанского^[7].

Вникая в суть ломоносовского учения о «сочинении частей слова», об образовании предложений и периодов, можно наметить проблемы синтаксиса, которые были поставлены учёным перед русскими лингвистами и решение которых завещано им своим ближайшим ученикам и последователям в области русской грамматики^[7]:

• Необходимость точнее определить границы и объём синтаксической системы.
• Отрыв учения о «сочинении частей речи» от теории предложения должен был сопровождаться разрывом между понятиями «частей речи» и «частей или членов предложения».
• Изложение способов «сочинения» слов опиралось на теорию частей речи, в связи с чем оно состояло прежде всего в описании синтаксического употребления и синтаксических связей разных классов слов — как знаменательных, так и служебных.
• Ломоносовым была воспринята мысль о разных степенях зависимости синтаксических связей слов от группировки слов по семантическим разрядам или системам.
• Учение Ломоносова о предложении и его главных членах носило логический характер и не исчерпывало вопросов, которые относятся к строю предложения, к различиям типов предложений, к составу предложений и к приёмам выражения синтаксических отношений между словами в предложении.

Вопросы синтаксиса были изложены Ломоносовым в «Российской грамматике» и «Риторике». «Российская грамматика» была почти до самого начала XIX века активным руководством, откуда интеллигенция черпала знания о грамматическом строе русского языка, о его звуковых и морфологических нормах, о правилах составления конструкций и их употребления^[8]. Ломоносовское учение о сочинении частей слова очевидным образом зависело от предшествующей синтаксической традиции — славяно-русской, античной, средневековой латинской и новой западноевропейской^[9]. В «Риторике» Ломоносов излагает теорию предложения. Теория предложения в «Риторике» тесно связана с логической теорией суждения. «Сложенные идеи состоят из двух или многих простых идей между собою сопряжённых и совершенный разум составляющих… Ежели сложенная идея состоит из многих простых, тогда нередко сопрягаются иные из них союзами и предлогами, наприклад: богатство и честь суть побуждения к трудам. Таким образом сложенные идеи пологически называются рассуждениями, а когда словесно или письменно сообщаются, тогда их предложениями называют», — пишет Ломоносов^[10]. В предложении учёный выделяет две основные части — подлежащее и сказуемое. Подлежащее и сказуемое могут выражаться отдельными словами, хотя могут состоять и из группы слов^[11].

Среди грамматических руководств второй половины XVIII века, которые возникли под влиянием «Российской грамматики» Ломоносова и дополняли её инвентарь новыми синтаксическими правилами, отдельно говорят о грамматике, которая открывала собой «Письмовник» Н. Г. Курганова^[12]. Грамматика Курганова не ставила нормативных задач, поэтому она отражает многообразие речевого употребления разных общественных групп, преимущественно среднего сословия 1760—1780-х годов. У Курганова отсутствует систематизация и филологическая точность определений. В его грамматике, с одной стороны, много архаического, с другой — множество эмпирических наблюдений из сферы разговорного языка^[13].

Грамматика Курганова интересна, с одной стороны, тем, что опираясь в основном, на «Российскую грамматику» Ломоносова, она стремится пополнить её как живым материалом конструкций разговорной речи, так и отдельными фактами архаического синтаксиса, взятыми из грамматики Смотрицкого. Материал, не всегда достаточно систематизированный, несколько расширял рамки и содержание ломоносовской грамматики, причём иногда в сторону той грамматической традиции, от которой отталкивался сам Ломоносов. Например, Курганов по-новому осмыслил освещение вопроса о зависимости форм сочетаемости у некоторых разрядов слов, которые принадлежат к разным частям речи, от соотношения и взаимодействия разных семантических групп слов внутри лексико-семантической системы определённого языка. В изложении этих вопросов и правил Курганов стремился расширить и подправить грамматику Смотрицкого. С другой стороны, он предпринял шаги для сближения грамматики с логическим и риторическим учением о предложении и периоде^[14]. В результате была создана своеобразная коллекция синтаксических правил и синтаксических фактов, которая была лишена ясности и теоретической глубины труда Ломоносова, но которая направляла к поискам новых закономерностей развития языка^[15].

Вклад А. А. Барсова в синтаксис русского языка связан с публикацией «Российской грамматики». Барсов был одним из самых крупных и оригинальных учеников Ломоносова в изучении грамматики русского языка. Высшим достижением научной деятельности Барсова в области изучения русского языка является его рукописная «Российская грамматика», над которой он работал с 1783 по 1788 год. Грамматика Барсова состоит из пяти частей: правоизглашения, словоударения, правописания, словопроизвождения и словосочинения. Барсов значительно продвигает вперёд синтаксическую теорию не только по линии исследования способов сочетания слов, но и в области изучения простого и сложного предложения^[16]. Помимо этого, Барсов ввёл в русскую грамматику целый ряд терминов, которые прочно вошли в грамматическую терминологию. Например, вместо термина «части слова» Барсов употребляет термин «части речи», термины числительных — «соединительные», «порядковые». Барсов первый ввёл термин «сложное предложение», термины «логическое и грамматическое подлежащее и сказуемое». В характеристике словосочетания у Барсова употребляются термины «согласование» и «управление». Сохранился в грамматике до сих пор, хотя в несколько ином значении, барсовский термин «приложение». Выражения Барсова «обстоятельства», «обстоятельство действия» стали в дальнейшем также грамматическими терминами^[17].

«Российская грамматика, сочинённая Императорской Российской академией» — грамматика русского языка, изданная в 1802 году. Была трудом прежде всего академиков Дмитрия Михайловича Соколова и Петра Ивановича Соколова^[18]. Положив в основу синтаксиса учение о способах и правилах сочетаемости слов, принадлежащих к разным частям речи, «Российская грамматика…» поставила главной задачей в области «словосочинения» детально разработать вопрос о связи и взаимодействии синтаксиса словосочетаний и лексической системы русского языка. Среди правил сочинения слов не разграничиваются приёмы образования словосочетаний и формы связи членов предложения. Широкое включение лексикологии в синтаксис придало пестроту и конкретную дробность правилам^[19]. В целом учение о предложении и периоде, не развиваемое, но предполагаемое данной грамматикой, а иногда и предлагаемое в ней, восходит к «Российской грамматике» Ломоносова. Продолжая традиции ломоносовской грамматики, грамматика Российской академии отмечает стилистическую соотносительность форм и конструкций^[20]. При этом в ней наблюдается также явный отход от синтаксических принципов Ломоносова в сторону лексикографического эмпиризма, в сторону трудов М. Смотрицкого и Н. Курганова^[21].

Вклад Н. И. Греча в изучение синтаксиса русского языка связан с чётким обозначением логико-семантического понимания структуры предложения. Грамматическая концепция Греча — одно из существенных звеньев в цепи развития формально-семантического («логического»), внеграмматического синтаксиса в отечественной науке.

Греч определяет синтаксис как «часть грамматики, заключающую в себе правила совокупления отдельных частей и частиц слова между собою, для произведения ясной и понятной речи»^[22]. Следуя логико-грамматической традиции, лингвист сделал центром своего синтаксиса учение о предложении — простом и сложном. Теорию словосочетаний Греч «растворяет» в учении о предложении. Предложение рассматривается им как «суждение, выраженное словами». Оно «должно состоять из трёх частей: подлежащего, сказуемого и связки». Подлежащее может быть простым (Роза цветёт) и составным (Прелестная алая роза цветёт). Кроме подлежащего, сказуемого и связки, в предложении могут быть дополнения, которые составляют также часть предложения, но не существенную, а случайную. Впервые дополнение как член предложения вдвигается в его структуру и занимает здесь третье место вслед за подлежащим и сказуемым^[23]. Сложное предложение, по Гречу, «есть совокупление двух или более простых предложений». «Сколько в сложном предложении глаголов, также причастий и деепричастий, столько в оном находится и предложений»^[24]. Тем самым в определении минимума простого предложения и в определении сложного предложения Греч в основном примыкает к Н. Г. Курганову^[25].

Грамматические труды Греча оказали значительное влияние на изучение синтаксического строя русского языка в 1830—1840-е годы. Учебные грамматики русского языка, которые составлял Греч, имели хождение и распространение до конца 1950-х годов. Грамматическая концепция Греча — одно из существенных звеньев в цепи развития формально-семантического или «логического», внеграмматического синтаксиса в русской науке и языке. При этом не все филологи и литераторы этого времени считали грамматические и, в частности, синтаксические взгляды Греча соответствующими реальным процессам развития строя русского языка. В 1850-е годы намечается резкий перелом в оценке заслуг Греча как автора учебников по грамматике^[26].

Вклад А. Х. Востокова в изучение синтаксиса русского языка связан с публикацией его труда «Русская грамматика» (1831). Влияние «Российской грамматики» Ломоносова на эту работу ярко сказывалось в принципах построения грамматики Востокова, в её стремлении шире охватить явления народно-разговорной речи, а также в её стилистической направленности^[27]. Задача синтаксиса, по Востокову, состоит в установление «правил, по коим совокуплять должно слова в речи». Подобно Ломоносову, Востоков исходил из того, что учение о способах и средствах сочинения слов должно считаться с различием стилей. В соответствии с господствующими в ту эпоху взглядами на строй русского предложения Востоков считает наличие глагола облигаторным признаком предложения, поэтому все предложения русского языка, являются глагольными. Там же, где глагол материально не выражен, следует подразумевать вспомогательный глагол^[28].

С именем Востокова связывается новое понимание строя наиболее употребительных типов двучленных предложений в русском языке. Личное глагольное предложение двучленно: оно «состоит из двух частей, называемых подлежащим и сказуемым», тогда как безличное глагольное предложение одночленно (в нём есть только сказуемое). Формальная логика стремилась привести всякое суждение к атрибутивной трёхчленной формуле. На основе этого логического учения сложилась теория трёхчленности суждения, а отсюда и предложения^[28].

Академик В. Виноградов отмечает, что синтаксис Востокова «служит соединительным звеном между „Российской грамматикой“ Ломоносова и исследованием А. А. Потебни „Из записок по русской грамматике“, несмотря на глубокое различие их методологических основ»^[29]. Влияние Востокова ощутимо в «Очерке современного литературного русского языка» А. А. Шахматова. При этом синтаксическая концепция Востокова оставалась в стороне от магистральных линий развития русской синтаксической науки. О синтаксисе Востокова не упоминали почти все последующие составители русских грамматик, начиная с Ф. И. Буслаева. Как следствие, в отечественном языкознании до 1917 года укрепилось убеждение, что «Востоков не вносит ничего нового в самую синтаксическую теорию»^[30].

Вклад К. С. Аксакова в изучение синтаксиса русского языка связан со стремлением положить в основу аналитической и синтаксической грамматики формы языка с присущими им значениями и вытекающими из них синтаксическими функциями. При этом Аксаков не оставил развёрнутой системы описания синтаксиса русского языка. Ему принадлежат только отдельные, частные замечания по некоторым синтаксическим вопросам: например, о категориях собирательности и множественности, о существе категории рода существительных, о путях перехода категории предметности в грамматическую категорию качества через ступень конкретной притяжательности, о функциях предлогов, о категориях времени, наклонения и залога, о способах синтаксического выражения значений желательности, повелительности, начинательности и др.^[31].

В построении русского синтаксиса Аксаков стремится исходить из форм слов и законов их сочетаемости. Он различает значение формы, её употребление, её синтаксические функции и логические понятия, извне привязываемые к словам и их формам. Поэтому Аксаков подвергает критике стремление В. Г. Белинского скрепить части речи со строго определёнными членами предложения, как это было принято во всеобщей «философской» грамматике. Понимание Аксаковым взаимоотношения морфологии и синтаксиса было прогрессивным. Аксаков отказывался от ломоносовского и востоковского принципа искать в грамматических категориях или понятиях отражения и обобщения явлений и отношений действительности^[32]. Грамматическая аналитика — отправной пункт синтаксических исследований, поскольку синтаксис языка опирается на морфологию.

В 1860-х годах под влиянием работ Аксакова обозначилось «славянофильское» течение в области изучения грамматического строя русского языка.

Вклад И. И. Давыдова в изучение синтаксиса русского языка связан с публикацией труда «Опыт общесравнительной грамматики русского языка» (1852). Давыдов отмечал как недостаток грамматик А. Востокова и Н. Греча теоретическую слабость раздела синтаксиса, «от которого в настоящее время требуется логическое изложение Беккера»^[33]. В основу «Опыта…» Давыдов положил идеи «Организма языка» Беккера и его «Пространной немецкой грамматики»^[34]. Давыдов утверждал, что «частная грамматика не может обойтись без помощи общей; лишь из взаимного их соединения образуется система». О своей грамматике он писал: «Грамматика общесравнительная есть вместе и общая и сравнительная; она общая, потому что всем законам грамматическим в основание положены законы логические, общие языкам всех народов; она сравнительная, потому что особенности русского языка сравнены с родственными языками, в лексическом и грамматическом отношениях».

В качестве основного принципа построения грамматической системы Давыдовым было выдвинуто положение, согласно которому «точкою отправления ко всем грамматическим объяснениям должно быть предложение. Оно заключается в глаголе, и из глагола учащийся в состоянии сам вывести части речи, члены предложения и все грамматические формы языка». Хотя глагол признавался основой сказуемости ещё в античной грамматике, по мнению Виноградова, «только поклонник Беккера мог заставить „учащегося“ из глагола вывести все части речи»^[35]. Предложение определяется Давыдовым как выражение суждения. Описание структуры простого предложения и его членов — подлежащего, сказуемого, определения, дополнения (собственно дополнения) и обстоятельства — «стройное, но очень схематичное и неполное» (Виноградов)^[36].

В общесравнительной грамматике Давыдова части речи и их формы рассматриваются с точки зрения их роли в предложении, то есть морфологические факты осмысляются в синтаксической плоскости. В то же время применение сравнительного принципа с нарушением исторической перспективы развития языка при анализе форм слов ведёт у Давыдова к искажённому пониманию их современной структуры и синтаксических функций^[37].

Вклад Ф. И. Буслаева в изучение синтаксиса русского языка связан главным образом с публикацией «Опыта исторической грамматики русского языка» (1858). По Буслаеву, задача синтаксического изучения языка состоит в том, чтобы раскрыть в грамматике языка, в формах сочетаний слов отражение общих законов логики, с одной стороны, а с другой — внутреннее своеобразие способов выражения, присущих самому языку и нередко развивающихся в противоречии с законами логики — «внутренние законы языка» (Буслаев). В данном случае Буслаев противопоставляет язык мышлению^[38].

Буслаев определяет предложение как суждение, которое выражено словами^[39]. Из главных членов предложения — подлежащего и сказуемого — основным является сказуемое, в котором содержится вся сила суждения. Поэтому, согласно Буслаеву, существуют предложения, состоящие только из сказуемого, без явно обозначенного подлежащего (безличные предложения), однако «нет ни одного предложения, которое состояло бы только из подлежащего» (отрицание существования безличного предложения)^[39]. В синтаксической системе Буслаева (так же, как и у Греча и Давыдова) описание форм и типов словосочетаний включается в характеристику структуры предложения и его членов. Следовательно, оно растворяется в учении о членах предложения^[40].

Согласно учению Буслаева, логический состав предложения отличается от грамматического. С логической точки зрения в предложении только два члена: подлежащее и сказуемое, тогда как в грамматическом отношении от главных членов строго дифференцируются другие, которые их объясняют и дополняют — второстепенные члены предложения: «Второстепенные члены предложения рассматриваются в двояком отношении: 1) по синтаксическому употреблению и 2) по значению»^[41]. Тем самым логика и грамматика расходятся в анализе частей или членов предложения. Это видоизменённое продолжение синтаксической линии, которая получила особенно заметное выражение в грамматике Греча^[42]. Согласно Буслаеву, сложное предложение — совокупность двух или нескольких предложений^[43]. Соединение предложений происходит по способу подчинения, когда одно предложение «составляет часть другого», или по способу сочинения, когда соединённые предложения не входят одно в другое в виде отдельной части и остаются самостоятельными^[43]. «Предложение, составляющее часть другого предложения, именуется придаточным, а то, в которое придаточное входит как часть, именуется главным»^[43].

Синтаксическая система Буслаева надолго определила основные приёмы школьного построения и изучения синтаксиса русского языка. Она также повлияла на методы научного исследования синтаксических явлений языка. В области же исторического языкознания влияние Буслаева столкнулось с учением А. А. Потебни^[44].

Вклад Η. П. Некрасова в изучение синтаксиса русского языка связан прежде всего с публикацией трудов «О значении форм русского глагола» (1865) и «Объяснения по некоторым вопросам русской грамматики» (1869).

Некрасов считал, что структурной основой грамматики является морфология как учение о формах слов и их основных значениях^[45]. Некрасову представлялось, что специфические грамматические качества русского языка «в его простом, безыскусственном, живом употреблении» лучше всего могут обнаружиться при изучении глагола как «основной части речи». В обращении Некрасова к глаголу в рамках труда «О значении форм русского глагола» обнаруживается и полемическая, и позитивная цель. И. И. Давыдов и Ф. И. Буслаев также считали глагол синтаксическим центром предложения. По выражению Некрасова, узкая теория отечественных грамматик на глаголе «рвётся в лоскутья» от его свободных и сильных размахов, и «никакими заплатами нельзя починить её дыры»^[46]. Как следствие, особенно важно знать и понять «общие начала», помогающие осознать внутреннюю жизнь русского языка «в её бесконечно разнообразном проявлении». Для этого в первую очередь необходимо изучить формы языка и их собственный основной «смысл» и не смешивать его с разнообразием синтаксических функций этих форм в речи^[47]. По мнению Некрасова, «русский глагол выражает действие не отвлечённое, но реальное, понимаемое в смысле качества, проявляющегося самостоятельно, или зависимо от предмета, под условием продолжительности»^[48]. Особых форм времени русский глагол не имеет, однако в речи способен выражать все оттенки действия. Не имея особых форм наклонения, он свободно выражает условное, повелительное и т. п. действие. Следовательно, «форма русского глагола получает смысл какого-либо отвлечённого значения от строения целой речи, от смысла целого предложения, а не выражает его сама собою, как в других языках»^[49]. Здесь проявляется специфическое качество грамматического строя русского языка — «скупость в отношении к этимологическим формам отвлечённого значения» и «необыкновенная щедрость в отношении к образованию синтаксических форм речи»^[49].

Полемика о национально-специфическом и общем в русском синтаксисе пришлась на 1860-е годы. В этот период интерес к изучению и осознанию грамматического строя народно-разговорной русской речи усиливается не только в кругу «народнически» настроенных филологов, но и в широких слоях учёных языковедов и гимназических преподавателей. Дискутировался вопрос о постижении и признании «национальной личности» русской грамматики^[50]. Подчёркивалось, что традиционный синтаксис не изучает, не разбирает и грамматически не осмысляет предложений и конструкций живой речи, считая их аномалиями. Стремление подвести многообразие типов предложений, конструкций и оборотов языка под абстрактные синтаксические схемы вызвало болезнь «подразумеваний»^[51].

Вопросы синтаксиса в практике преподавания русского языка в 1860-е годы были связаны с широким кругом тем. В этот период активно пересматривались теоретические основы синтаксиса русского языка, широко развёртывалась работа по объяснению и освещению отдельных синтаксических проблем и явлений, что было связано с общим подъёмом развития отечественной истории, филологии и языкознания в частности (труды С. М. Соловьёва, Ф. И. Буслаев, И. И. Срезневского, Я. К. Грог и многих других)^[52]. Преподаватели активно участвовали в обсуждении общих принципов и спорных вопросов современной русской грамматики и особенно — русского синтаксиса. Они не только критиковали старые правила и обобщения, не только собирали свежий литературный и речевой материал для синтаксических наблюдений и обобщений, но также стремились предложить новые объяснения синтаксических явлений и конструкций^[53]. В 1860—1870-е годы как филологами, так и преподавателями русского языка остро ощущался кризис логико-грамматического изучения русского языка^[53].

Изучение синтаксиса народной русской речи в XIX веке пришлось главным образом на 1860—1870-е годы.

Разложение старых логико-грамматических концепций происходило в 1860—1870-е годы как ввиду обострившихся внутренних противоречий грамматического анализа в практике преподавания русского языка, так и из-за все более возраставшего интереса к народной речи, её формам и конструкциям, к национальным своеобразиям русского устно-народного склада речи. «Общие законы логики», управляющие языком, подвергались даже у Ф. И. Буслаева значительным ограничениям и видоизменениям, которые возникали под влиянием эмоционально-психологических условий ситуации, народного характера, экспрессивных средств разговорной звучащей речи. В этом отношении представляет интерес труд П. Глаголевского «Синтаксис языка русских пословиц» (1873)^[54]. Глаголевский стремится к тому, чтобы язык русских пословиц в его очерке «явился с своими типическими чертами, как язык разговорно-народный». «Отличительную черту языка пословиц составляет особенная любовь к эллиптическим выражениям. Пословицы всегда рождались и жили в живой, разговорной речи; оне не выдумывались, не сочинялись, а вырывались из уст как бы невольно, случайно, в жару живого, увлекательного разговора. В живой речи многие слова часто не досказываются, заменяясь тоном голоса, выражением лица и телодвижениями»^[55].

Дискуссии о членах предложения в XIX веке пришлись главным образом на конец столетия.

Дискуссии о главных членах предложения наиболее активно начали вестись в конце XIX века и остались актуальными вплоть до начала XXI века^[56]. Вопрос об отношении грамматического учения о предложении к логике стоит в центре русских синтаксических руководств до 1880—1890-х годов, поскольку вплоть до этого времени идеи А. А. Потебни и начала психологического синтаксиса почти не коснулись большинства русских синтаксических концепций. Из публикаций, посвящённых теории синтаксиса в этот период, интерес представляет книга В. Классовского «Нерешённые вопросы в грамматике» (1870)^[57]. Интерес к изучению многообразия синтаксических конструкций русского языка и прежде всего разных типов предложения обозначил противоречия между универсальным единством структуры логического суждения и разнородностью грамматических структур предложения. Требующей особенно неотложного объяснения казалась разница между двумя категориями предложений — личных, расчленённых и безличных, как бы лишённых подлежащего. Тем самым на первое место выдвигался логико-грамматический вопрос о подлежащем^[58]. Классовский рассматривает общую проблему предложения с логической и грамматической точек зрения. Для логики всякое суждение умещается в два члена — подлежащее и сказуемое. Классовский особое значение в структуре суждения приписывает подлежащему. В частности, учёный делает вывод, согласно которому теория об исключительной связанности подлежащего с формой именительного падежа несостоятельна^[59].

В связи с распространившимся в 1860—1870-х годов убеждением, что подлежащее может выражаться не только формой именительного, но и формами косвенных падежей, А. А. Дмитревским было предложено отнести подлежащее к второстепенным членам предложения — дополнениям^[60]: «Дополнение, отвечающее на вопрос именительного падежа, называется подлежащим, или ближайшим дополнением; — отвечающее на вопрос винительного падежа без предлога — прямым дополнением, на вопросы всех других падежей, а равно и винительного с предлогом, — косвенным дополнением»^[61]. По Дмитревскому, сказуемое — «царь предложения: если есть в предложении, кроме него, другие члены, они строго ему подчинены и от него только получают свой смысл и значение… Иначе сказать: и само предложение есть не что иное, как сказуемое или одно, или с приданными ему другими членами»^[62]. Учение о подлежащем как о «дополнении» не привилось в русском синтаксисе и стало лишь знамением времени — как одно из проявлений борьбы с традиционными схемами формально-логической грамматики. Точка зрения Дмитревского вызвала решительные возражения со стороны Г. Миловидова^[63] и академика Я. К. Грота^[64]. По итогам дискуссии, которая не поколебала «авторитета» подлежащего, школьно-логический синтаксис обогатился ещё одним разрядом придаточных предложений — подлежащным^[65].

Стремление ближе к языковой действительности осмыслить строй предложения и его типы в русском языке вызывало разнообразные споры (в том числе — по вопросу о второстепенных членах предложения) в последние три десятилетия XIX века. Все шире распространяющееся убеждение, согласно которому ставшая стандартной схема выделения двух главных и трёх второстепенных членов предложения не отражает всего многообразия формально-грамматических и смысловых отношений между словесными частями предложения, сознание общей расплывчатости и неопределённости таких категорий, как обстоятельство, ощущение необходимости более тонкой дифференциации разных синтаксических отношений внутри таких членов предложения, как определение и дополнение, — все это подтолкнуло составителей русских грамматик, теоретиков и педагогов-практиков к детальному и углублённому изучению синтаксических и семантических связей между структурными элементами предложения, его разных типов^[66].

По утверждению М. Великанова, в предложении должно различать два члена, из скольких бы слов предложение ни состояло: «Голодная лиса, обыкновенно называемая в баснях кумой (одно подлежащее), залезла в сад, в котором рделись кисти сочного винограда (одно сказуемое)». Тем самым «подлежащее и сказуемое предложения могут развиваться, осложняться присовокуплением речений, выражений и даже целых предложений, служащих пояснением предмета и его признака». В этих двух смысловых членах предложения есть опорные, господствующие слова, которые и рассматриваются обычно грамматикой как подлежащее и сказуемое в собственном смысле. «Слова в предложении, служащие для развития подлежащего (лиса) и сказуемого (залезла), называются вообще пояснительными словами». Они «сами по себе могут быть простыми или развитыми в целые предложения»^[67]. Вместе с тем эти пояснительные слова, по мнению Великанова, «сами по себе почти не имеют значения, но имеют таковое по присоединении к словам поясняемым, почему и называются второстепенными членами предложения, тогда как подлежащее и сказуемое именуются главными членами»^[68].

Неопределённость содержания основных синтаксических понятий, относящихся к предложению и его составным частям, в русских грамматиках XIX века не раз были предметом дискуссии среди учёных и учителей той эпохи. В этом отношении представляет интерес заметка филолога А. Д. Вейсмана «К истории терминологии синтаксической»^[69]. Вейсман предлагал ввести усовершенствования в учение о второстепенных членах предложения: «Чтобы внести больше ясности и последовательности в анализ частей предложения, следовало бы точнее разграничить слова определительные от дополнительных и дополнительные от обстоятельственных. Для этого следовало бы наши термины приравнять к латинским терминам атрибутов, объектов и наречных выражений (adverbialia). <…> А для того, чтобы приравнять дополнение к объекту и придать ему больше определённости, следовало бы его назвать предметным дополнением и тем отличить его от дополнений обстоятельственных, означающих место, время, образ действия и т. п.»^[70].

Вклад В. П. Сланского в изучение синтаксиса русского языка с публикацией ряда работ по теоретическим вопросам русской грамматики: статьи «Две экскурсии в область русской грамматики» (1876)^[71] и «Коренная ошибка грамматик» (1878)^[72], на основе которых позже была написана книга «Грамматика — как она есть и как должна бы быть»^[73]. Все три работы Сланского написаны на одну тему и имеют одну цель, представляя собой критику синтаксической системы Буслаева и близких к ней современных автору учебных грамматик и грамматических руководств (К. Говорова, К. Д. Ушинского и др.). Цель своих трудов Сланский определял следующим образом: «Я хочу, во-первых, в наиболее наглядных и характерных деталях вставить общий факт несостоятельности принятой грамматической системы, затем попытаться выяснить причины и сущность этой несостоятельности и, наконец, хотя бы в общих чертах, наметить и путь, каким данная система могла бы быть выведена из теперешнего её ненормального положения и поставлена на настоящую, истинно-научную и отвечающую педагогическим требованиям дорогу»^[74]. По мнению академика В. Виноградова, общие рассуждения, представленные в работах Сланского, «не отличаются новизной, но в деталях у Сланского много самостоятельного, оригинального»^[75].

Вклад А. А. Потебни в изучение синтаксиса русского языка связан главным образом с многотомным трудом «Из записок по русской грамматике». В труде «Из записок по русской грамматике» Потебня не только даёт образец историко-лингвистического анализа такой важной структурной формы в составе предложения, как составные члены предложения (в первую очередь — составное сказуемое), но также откликается на основные спорные грамматические вопросы современности в связи с изложением своей синтаксической концепции и в связи с изложением задач изучения истории русской синтаксической системы и образующей её системы форм^[76].

Потебня первый в истории отечественного языкознания обозначает принцип структурной соотносительности всех элементов языка, принцип системности синтаксиса. В этом контексте он писал о синтаксической точке зрения, которая (в отличие от этимологической) состоит в познании явлений языка как элементов системы в соотношении с другими явлениями. Синтаксическая точка зрения базируется на «описании современного состояния», всего контекста языка^[77].

По мнению академика В. Виноградова, Потебня, опираясь на части речи при изучении структуры предложения и членов предложения, «новаторски преобразовал само понимание взаимоотношений частей речи и указывал новые перспективы и задачи изучения их исторических изменений в связи с изменениями строя предложения»^[78]. Согласно Виноградову, значение синтаксических трудов Потебни во всей их глубине раскрылось в 1880—1890-е годы, хотя и в 1870-е годы труд «Из записок…» сыграл «огромную роль». В этом труде были освещены «ошибочные положения буслаевского синтаксиса, разоблачён антиисторизм „априорно-грамматического“ или „логико-грамматического“ направления, намечены новые задачи описательного, исторического и сравнительно-исторического синтаксиса русского языка»^[79].

Построения А. В. Попова по вопросу о генезисе различных типов предложений встретили отрицательную оценку со стороны А. А. Потебни и не нашли дальнейшего развития в отечественной грамматике. Несмотря на то что исследование Попова получило отрицательную оценку со стороны Потебни, Ф. Ф. Фортунатова и В. Щерцля, которые указали в работе Попова антиисторические домыслы, выдвинутая им проблема одночленных неглагольных предложений и их генезиса сама по себе была важна. Труд Попова показал многообразие различных типов предложений, усилил внимание исследователей к ним и пробудил стремление к описанию и историческому изучению структурных форм русского предложения. Исследование Попова, которое остро поставило вопрос об односоставных и притом неглагольных типах предложений, по оценке В. Виноградова, было «ярким симптомом тех противоречий и тех задач, которые были осознаны» в 1870-х годах в области отечественного синтаксиса. Острее обозначалась проблема широкого распространения в живом языке разных типов неглагольных предложений^[80].

Вклад Корша в изучение синтаксиса связан с публикацией труда «Способы относительного подчинения. Глава из сравнительного синтаксиса» (1877)^[81]. По отношению к вопросам синтаксиса Корш занял независимую и оригинальную позицию. «Рядом со сравнительной этимологией, исчерпывающей ещё недавно понятие сравнительной грамматики, возникает параллельная ей наука — сравнительный синтаксис», — писал учёный. Не отрицая возможность сравнительно-исторических исследований синтаксиса родственных языков, Корш придаёт особое значение исследованию однородных или соответственных синтаксических явлений в языках разных семей. В развитии синтаксического строя различных языков он видит несомненно общую почву, общие принципы^[82]. Утверждая это, Корш приступает к анализу относительных предложений, «способов относительного подчинения» в различных языках мира. Опираясь на определённые предпосылки, Корш описывает несколько способов выражения относительного подчинения в различных языках и высказывает соображения о генезисе относительных конструкций. Корш понимал шаткость своих выводов, хотя и подчёркивал принципиальную важность постановки проблемы сравнительного синтаксиса, который опирается на признание общих закономерностей развития языка и мышления^[83].

Вклад А. В. Добиаша в изучение синтаксиса связан главным образом с публикацией его трудов «Синтаксис Аполлония Дискола» (1882)^[84] и «Опыт симасиологии частей речи и их форм на почве греческого языка» (1897)^[85]. Добиаш стремился построить теорию предложения на основе семасиологии частей речи и их форм, а не теории членов предложения^[86]. В целом синтаксические идеи Добиаша были очень далеки от господствовавшего в его время (1870—1890-е годы) шаблона синтаксических изучений^[87].

Добиаш надеялся найти разрешение синтаксических проблем в возрождении некоторых идей античной грамматики и в самостоятельном их развитии. Однако он не увидел в языке других категорий и форм синтаксического выражения, кроме предложения и частей речи. Понятия «словосочетание», «синтагма» не были включены в концепцию Добиаша, понятие «члены предложения» представлялось ему неясным, связанным с логической грамматикой. Помимо этого, борьба с абстрактной, логической теорией предложения велась Добиашем с позиций формальной же грамматики. Отказавшись от беккеровской схемы синтаксиса, он не обратился к историческому и сравнительно-типологическому языкознанию. Поэтому в его работах обнаруживаются многие неясности в понимании структуры предложения, в разграничении типов предложений, в описании элементов. В этом — главный недостаток синтаксической концепции Добиаша^[88].

Согласно исследованию В. Виноградова, роль интонации в оформлении предложения или фразы в отечественной грамматике «едва ли не впервые» была подчёркнута в синтаксических трудах А. В. Добиаша^[89].

Вклад А. А. Шахматова в изучение синтаксиса русского языка связан с трудом «Синтаксис русского языка». Несмотря на многочисленные недостатки синтаксических учений Шахматова, противоречивости и методологической неустойчивости теоретической базы его синтаксической концепции^[90], значение синтаксических работ Шахматова в истории русского языкознания, по мнению академика В. Виноградова, «очень велико». В «Синтаксисе русского языка» Шахматов впервые собрал разнообразный материал, который характеризует разнообразие синтаксических конструкций современного русского языка, особенно в кругу разных типов предложения. Шахматов впервые предпринял попытку найти в этом разнообразии систему, тщательно описать и охарактеризовать разные виды предложений. Многие конкретные наблюдения учёного в области современного русского синтаксиса предложения и словосочетания сохранял своё значение долгие годы. По мнению Виноградова, ценно также, что часто, анализируя синтаксические конструкции, Шахматов прибегал к широким сравнительно-историческим сопоставлениям. Помимо этого, поучительны сами ошибки Шахматова. Постановкой общетеоретических проблем синтаксиса (предложения, членов предложения, вопроса об односоставных и двусоставных предложениях, о взаимодействии единиц мышления и единиц речи и т. п.) Шахматов «показал бессилие идеалистического языкознания разрешить эти коренные вопросы синтаксиса в соответствии с реальной историей языка, живой общественной практикой и конкретным языковым материалом». Однако «метафизический логицизм», лежавший в основе синтаксического учения Шахматова, помешал изучить значения разных типов предложений в контексте цельных высказываний и определить функции и сферы стилистического употребления предложений разного строения^[91].

Вклад Льва Владимировича Щербы в изучение синтаксиса русского языка связан с разработкой таких понятий, как синтагма, фраза, предложение и др. В целом в трудах Щербы наблюдается неустойчивость синтаксической терминологии^[92]. Щерба не оставил цельной, глубоко разработанной и внутренне единой синтаксической концепции^[93].

Щерба занимался вопросами синтаксиса, однако среди его трудов нет ни одного исследования, которое было бы специально посвящено синтаксису. Идея создать очерк системы русского синтаксиса с новых методологических позиций осталась неосуществлённой. Объём грамматики понимался Щербой широко: к ней учёный относит все правила образования слов, форм слов, групп слов, предложений и «других единств высшего порядка». Грамматика охватывает все «строевые» элементы языка, в том числе и лексические. Грамматика является не плодом размышлений над языком, она «сама объективная языковая действительность, управляющая нашей речью». Необходимо различать грамматику активную и пассивную. Щерба так разграничивает задачи и сферы пассивной и активной грамматики: пассивная грамматика «изучает функции и значения строевых элементов данного языка, исходя из их формы», то есть из внешней стороны, тогда как активная грамматика «учит употреблению этих форм»^[94].

Вклад М. Н. Петерсона в изучение синтаксиса русского языка состоит прежде всего в борьбе с традиционными точками зрения на предмет и задачи синтаксиса, в разработке теории словосочетания и в обозначении новых задач исследования грамматической природы предложения^[95]. Синтаксис в понимании Петерсона включает в себя учение о формах и типах словосочетаний и их функциях (иначе — о формальной классификации словосочетаний), а также о способах соединения словосочетаний и функциях сложных словосочетаний. «Под функциями формы разумеется совокупность значений, в которых форма употребляется или, точнее, с которыми ассоциируется звуковая сторона формы»^[96].

Словосочетание в синтаксической концепции Петерсона занимает одно из центральных мест. Изначально оно понимается Петерсоном в рамках концепции Ф. Фортунатова — как парное сочетание полных слов, отношение между которыми или выражено формами словоизменения и несамостоятельными словами, или совсем не выражено^[97]. Согласно Петерсону, слова соединяются в речи «для выражения различных смысловых отношений»; необходимо знать «не только, какие способы употребляются в русском языке, но и насколько они употребительны (актуальны)». «Самое же важное — для выражения каких смысловых отношений служат эти способы»^[98]. Для оценки степени употребительности разных форм и типов словосочетаний Петерсон применяет различные способы статистических расчётов. В использовании статистического метода состоит своеобразие синтаксической системы Петерсона^[99].

Вклад Л. А. Булаховского в изучение синтаксиса русского языка связан с публикацией учебного «Курса русского литературного языка». В синтаксической концепции Булаховского отражаются характерные для его времени колебания в определении понятий словосочетания и предложения. Понятия, соответствующего терминам «синтагма» или «частичная фраза», у Булаховского нет.

Согласно Булаховскому, «синтаксические сочетания выражают характер связи понятий, образуемый в сознании говорящего (пишущего) и передаваемый с тем же значением слушающему (читающему)». Под синтаксическими сочетаниями имеются в виду всевозможные грамматические единства как многочленные, так и состоящие из двух слов. «Эти сочетания в основном бывают двух родов: а) сочетания однотипных единиц и б) сочетания определяющего с определяемым»^[100]. Сочетания определяющего с определяемым представляют собою группы (словосочетания) замкнутые, количественно ограниченные; в них одно представление или понятие ставится в зависимость от другого. «Установление этой зависимости чаще всего совершается бинарно (парами полнозначных слов) как результат одного движения мысли»^[100]. Тем самым структура словосочетания определяется грамматической связью пары слов (как у Ф. Ф. Фортунатова)^[101].

Образование научных синтаксических школ пришлось на вторую половину XX века.

Дальневосточная синтаксическая школа зародилась в середине XX века в Дальневосточном государственном университете; её становление связано с именем Аллы Фёдоровны Прияткиной. Основное научное направление школы — изучение служебных слов русского языка^[102]. Начало этому направлению было положено Аллой Фёдоровной Прияткиной, которая внесла вклад в развитие науки, создав новое направление — теорию синтаксических конструкций. Данная теория основана на глубоком анализе синтаксических свойств служебных слов. Ей диссертации Прияткиной, в которых детально исследуется понятие «конструкция» — одно из центральных для Дальневосточной школы. Прияткина разработала систему анализа союзных конструкций и ввела в научный оборот понятие «конструктивные свойства союза». Конструкция понимается как синтаксическое построение, которое реализуется в разных речевых произведениях, имеет формальные границы, внутреннюю формальную организацию, построенную по определённому принципу и обладающую определёнными смысловыми отношениями между её компонентами^[103]. Индивидуальный подход к каждой единице и использование конструкции как инструмента позволяет обнаружить новые структуры, которые отвечают признакам конструкции, однако ещё требуют лингвистического осмысления и описания. Выявление конструктивных свойств служебных слов внутри одного класса позволяет обнаружить синтаксическую и семантическую специфику каждой единицы, а также установить степень зависимости специфических свойств служебного слова от морфологического и лексического наполнения конструкции, поэтому изучение синтаксических свойств не автономно. Обозначенный подход послужил основой для изучения других классов служебных слов, что привело к формированию теоретической базы Дальневосточной синтаксической школы^[104].

У истоков Воронежской синтаксической школы стояли лингвисты Игорь Павлович Распопов и Анатолий Михайлович Ломов. В 1960—1970-е годы Игорь Павлович Распопов определил основные новаторские для того периода направления исследований. Их базовые положения разрабатывались на материале русского языка, однако имели ценность и для общей теории синтаксиса. Распопов был первопроходцем в исследовании актуального членения предложения и значительно углубил концепцию Пражского лингвистического кружка, связанную с этим понятием. Выводы Распопова об устройстве и функционировании предложения сыграли важную роль в начавшейся в 1970-е годы семантизации синтаксиса, а также в развитии учения о коммуникативном аспекте синтаксической семантики, его выделении и признании. В 1980-х — начале 1990-х годов Анатолий Михайлович Ломов разработал функционально-семантическую классификацию русских простых предложений, имевшую высокое общесинтаксическое значение.

Основоположницами Новосибирской синтаксической школы являются Майя Ивановна Черемисина (1924—2013) и Елизавета Ивановна Убрятова (1907—1990). В рамках теоретических положений данной школы описан синтаксис сложного и простого предложения ряда языков алтайской, финно-угорской и палеоазиатской языковых семей. Представителями Новосибирской школы на материале сибирских тюркских языков была разработана теория полипредикативного синтаксиса.