Вклад А. А. Потебни в изучение синтаксиса русского языка

Полное раскрытие синтаксических идей Потебни, тесно связанных с его исследованиями в области общей и конкретной славянской семантики, возможно в рамках рассмотрения широкой перспективы развития русской лингвистики в последней четверти XIX века и начале XX века. Историческая картина изучения русского синтаксиса в 1870-е годы была бы неполной, если первые два тома труда «Из записок по русской грамматике» не нашли места в общей истории синтаксических идей послебуслаевского периода^[2].

Увлечённый идеями В. Гумбольдта и Штейнталя, Потебня развивает их самостоятельно и творчески преобразует применительно к русскому языковому материалу, к актуальным грамматическим вопросам. Как и Гумбольдт^[3], Потебня признаёт предложение основной грамматической и структурно-смысловой ячейкой языка. Потебня считает справедливым тезис М. Мюллера, согласно которому «всякое слово есть первоначально сказуемое предмета»^[4]. При этом Потебня считал, что части речи, как и другие грамматические категории, — продукт длительного исторического развития; что дифференциация частей речи, чёткость противопоставления и все усложняющегося функционального разграничения членов предложения характерны для новой стадии истории наших языков^[5].

Для Потебни в сфере грамматики синтаксис имеет центральное значение. Понятие синтаксической системы языка у Потебни сочетается с понятием общего смыслового контекста речи и шире — языка. Речь «вовсе нетождественна с простым или сложным предложением… Она есть такое сочетание слов, из которого видно, и то… лишь до некоторой степени, значение входящих в него элементов»^[6]. Ведь «если не захотим придать слову „речь“ слишком широкого значения, то должны будем сказать, что и речи, в значении известной совокупности предложений, недостаточно для понимания входящего в него слова»^[7]. Действительная жизнь слова происходит в речи.

Отвечая на наиболее актуальные вопросы грамматической теории 1860—1870-х годов, используя теоретические концепции западноевропейского языкознания того времени (труды В. Гумбольдта, Г. Штейнталя, отчасти М. Мюллера, Ф. Миклошича и др.), Потебня выдвинул два основных принципа понимания и исследования синтаксических явлений^[8]:

• принцип исторической изменчивости синтаксических категорий и, соответственно, принцип историзма в осмыслении современной синтаксической системы («Понимая язык, как деятельность, невозможно смотреть на грамматические категории, каковы глагол, существительное, прилагательное, наречие, как на нечто неизменное, раз навсегда выведенное из всегдашних свойств человеческой мысли. Напротив, даже в относительно небольшие периоды эти категории заметно меняются»^[9]);
• принцип структурной взаимосвязанности всех основных грамматических категорий — слова, части речи, члена предложения и предложения.

В труде «Из записок по русской грамматике» Потебня не только даёт образец историко-лингвистического анализа такой важной структурной формы в составе предложения, как составные члены предложения (в первую очередь — составное сказуемое)=, но также откликается на основные спорные грамматические вопросы современности в связи с изложением своей синтаксической концепции и в связи с изложением задач изучения истории русской синтаксической системы и образующей её системы форм^[10].

Потебня затрагивает поднятый ещё К. С. Аксаковым вопрос о формах этимологических и синтаксических. По Потебне, разделение форм на этимологические и синтаксические «выражено сбивчиво и понимается ошибочно». Разграничение форм этимологических и синтаксических зависит от понимания деления грамматики на основные отделы. «Будет ли перед нами вещественное, или формальное значение слова, мы равно а) или определяем его, что возможно только из контекста, из сочетания его с другими — точка синтаксическая; или б) изыскиваем путь, которым язык дошёл до этого значения — точка этимологическая»^[11]. Отвергая антиисторическое представление Буслаева о том, что «все языки (то есть флексивные) с течением времени теряют или же искажают этимологические формы» и что недостаток их восполняется формами «синтаксическими», отвлечённо-логическими, что позднейший синтаксис основывается не на первоначальной этимологической форме, а на отвлечённом понятии, ею выражаемом, Потебня выдвигает тезис: «… этимология и синтаксис относятся друг к другу как история и описание современного состояния; последнее объясняется первым»^[12].

Потебня не разделяет также убеждения Буслаева, согласно которому на новейшей ступени развития синтаксические формы приобретают большую логическую отвлечённость и сложность, отрываясь от народной этимологической базы. «… действительно оказывается, что в слове можно сознавать и сравнительно конкретное посредством значений сравнительно отвлечённых, а не только наоборот… грамматическая форма, в качестве отношения, есть всегда нечто отвлечённое. Поэтому сравнение грамматических форм между собою относительно отвлечённости покажет нам только различие в степени, если ещё покажет, а не различие коренное»^[13].

Предложение — это основная организационная ячейка речи. Оно должно изучаться с точки зрения его формально-грамматической структуры^[10]. Единство и целостность речи как основной единицы языка базируются на структуре предложения. «Существенный признак предложения в наших языках состоит в том, что в предложение входят части речи; если их нет, то нет и нашего предложения»^[14]. Части речи — самые общие, синтетические, основные категории языка^[15]. Члены предложения и части речи соотносительны. Определение членов предложения, по мнению Потебни, «может быть удовлетворительно только в случае, если будет вместе с тем определением частей речи», функция которых состоит в том, чтобы быть соответствующими членами предложения^[16].

Потебня скептически относился к возможности абстрактного, удовлетворительного для всех времён и языков, определения предложения. Учёный заявлял: «Строго говоря, история языка на значительном протяжении времени должна давать целый ряд определений предложения»^[17]. Самому Потебне удалось установить две стадии в развитии предложения — древнюю и современную. Современному типу предложения, которое характеризуется преобладанием глагольного элемента, предшествовал именной тип предложения. Рост глагольности, согалсно Потебне, был связан с «увеличением связи и единства предложения»^[18]. Эта стадия главенства глагола в предложении сменила стадию именного предложения, в котором основную роль играли существительные. «Именной характер предложения увеличивается по направлению к древности. Вместе с тем увеличивается конкретность языка»^[19]. Более поздние исследователи (в СССР — Н. Я. Марр и И. И. Мещанинов) дополняют историческую схему Потебни гипотезой о существовании древнейшего типа предложения, предшествовавшего появлению номинативного, именного строя (предложение эргативного строя)^[15].

Потебня первый в истории отечественного языкознания обозначает принцип структурной соотносительности всех элементов языка, принцип системности синтаксиса. В этом контексте он писал о синтаксической точке зрения, которая (в отличие от этимологической) состоит в познании явлений языка как элементов системы в соотношении с другими явлениями. Синтаксическая точка зрения базируется на «описании современного состояния», всего контекста языка^[20].

Простейшее предложение русского языка «заключает уже в себе грамматическую форму, оно появляется в языке вместе с нею»^[9]. Грамматические формы и категории как возникают и изменяются в предложении, так и организуют и изменяют само предложение. Если предложение — сложный продукт языкового синтеза, то и грамматические категории, будучи тоже следствием синтеза, в то же время «имеют синтез своею грамматической функцией»^[21].

Грамматических категорий значительно больше, чем логических. «Грамматическое предложение вовсе нетождественно и непараллельно с логическим суждением… Совершенное, то есть вполне согласное с требованиями языка предложение может соответствовать не логическому суждению, а только одному понятию, содержание коего, конечно, разложимо в суждение». При этом в простом предложении может содержаться несколько суждений, поскольку не только каждая пара членов предложения, но даже и один член предложения может соответствовать одному и более суждению^[22]. Подчинение грамматики логике ведёт к смешению и отождествлению различных явлений языка. Логическая грамматика не признаёт, что «языки различны между собой не одной звуковой формой, но всем строем мысли, выразившимся в них». Эта идея, по Потебне, — основа нового языкознания. Логическая и грамматическая правильность принципиально различны, и грамматика «ничуть не ближе к логике, чем какая-либо из прочих наук»^[23].

Потебня подробно останавливается на семантической и синтаксической характеристике частей речи главных синтетических категорий, определяющих основные типы слов и вместе с тем их функции в составе предложения. В категории частей речи структурно сочетаются морфологические, семантические и синтаксические признаки. Характеристики частей речи, предложенные Потебней, прямо или косвенно (через Д. Н. Овсянико-Куликовского) оказали влияние на все последующие грамматические системы русского языка, в том числе на концепции фортунатовской школы^[24].

В первую очередь Потебня выдвигает антитезу имени и глагола^[25]. Глагол — главное орудие речевого синтеза, поскольку он «создаёт предложение»^[21]. Глагол-сказуемое «изображает признак во время его возникновения от действующего лица»^[26]. Глагол, наиболее синтетическая категория языка, включает в себя категории лица, времени, наклонения, вида, залога, числа (в прошедшем времени также рода). Формы глагольного лица служат «знаками» связи сказуемого с подлежащим в предложении^[27]. В системе имён Потебня (вслед за К. С. Аксаковым) доказал семантическую и грамматическую близость прилагательных и существительных, которая по мере удаления в глубь истории представляется все более тесной и, судя по всему, основывается на доисторическом единстве категории имени. К существительному по сей день морфологически близко прилагательное: «И теперь многие суффиксы безразлично образуют как существительные, так и прилагательные, а чем далее в старину, тем более здесь сходства между этими частями речи»^[27]. Синтаксическое функционирование прилагательного определяется формами согласования. В прилагательном выделилась особая синтаксическая категория «предикативного», бесчленного прилагательного^[28]. Согласно Потебне, под понятие существительного и прилагательного подходят как местоимения, так и числительные (за исключением наречных). При этом до образования категорий существительного и прилагательного местоимения как указательные слова противопоставлялись именам как качественным словам. Однако теперь это различие является несоотносительным с делением слов на части речи^[29].

Более внушительно выступают синтаксические основы категории наречия. Наречие — форма, присвоенная в предложении обстоятельству. По Потебне, наречие является несогласуемым определением прилагательного и глагола, «признаком признака». Однако «чем ближе существительное к прилагательному или к глаголу, тем возможнее приложение к нему наречия»^[30]. С категорией наречия Потебня сближает также деепричастия и формы сравнительной степени. Описывая наречные формы, учёный подчёркивает подвижность частей речи, переход слов из одних категорий в другие (из прилагательных и существительных в наречия, из наречий в предлоги и т. п.)^[31].

Помимо этих основных частей речи, Потебня допускал ещё две промежуточные --причастие и инфинитив. В смешанном облике причастия учёный готов видел указания на древнейший синкретизм имени и глагола^[32]. «Нынешнее причастие есть часть речи обособленная, оставшаяся за выделением категорий существительного и прилагательного». Выделение инфинитива в особую часть речи соответствовало учению Потебни о прогрессирующем в европейских языках процессе «оглаголивания» имени, тезису о росте «глагольности»^[33]. Согласно Потебне, в эпоху господства существительного глагол почти не отличался от него. Инфинитив для Потебни — наиболее ранняя форма глагола, бывшая сперва существительным, а затем вырвавшаяся из «оков» субстанциональности, но ещё не слившаяся с глаголом. Инфинитив, согласно Потебне, «есть имя в этимологическом и род глагола в синтаксическом отношении»^[31].

Потебня отрицательно относится к установившемуся приёму определения членов предложения на основании смысловых отношений между составными частями предложения. «Здесь под значением может разуметься лишь нечто неграмматическое и даже вовсе неязычное». Между тем, «значение слов, как членов предложения, формально и, как такое, сказывается в синтаксическом употреблении, есть само это употребление»^[16]. С этой точки зрения особенно несостоятельным является буслаевское рассмотрение второстепенных членов предложения «в двояком отношении: 1) по синтаксическому употреблению и 2) по значению»^[34]. При этом «синтаксическое употребление» — в понимании Буслаева — не может привести к точному разграничению второстепенных членов. Отличая определение от дополнения по признаку согласования и управления, Буслаев сводит согласование и управление к понятиям уподобления и зависимости^[35].

Раскрывая собственную грамматическую концепцию предложения и его членов, Потебня встаёт на генетическую точку зрении, которая окрашена психологизмом: «первообразное словесно-одночленное предложение, иначе — первообразное слово языка… предикативно». Оно не принадлежит ни к какому разряду, ни к какой части речи; оно неграмматично. Это — «психологическое (не логическое) суждение при помощи слова»^[36].

В противовес традиционному «априорно-грамматическому или семантико-грамматическому учению о второстепенных членах предложения, сочетаемых на основе управления, согласования и отсутствия того и другого», Потебня пишет о необходимости изучения всей сложной системы связей между словами — как теснейших, так и более отдалённых^[37].

Потебня старался обнаружить наиболее выразительные тенденции развития русской синтаксической системы, особенно в кругу простого предложения. По Потебне, такой доминирующей тенденцией в первую очередь является увеличение противоположности имени и глагола, стремление сосредоточить предикативность в глаголе. Этот тезис иллюстрируется и доказывается историей причастия, «формы промежуточной между именем в тесном смысле и глаголом». Причастия, как установил Потебня, в «древнем языке» могли иметь такую степень самостоятельности и предикативности, какая в новом возможна лишь в личном глаголе и отчасти в инфинитиве^[38]. Тенденция сосредоточить предикативность в глаголе обнаруживается также в истории предикативной связки. Изначально существовало множество связок, то есть глаголов, которые служат предикативными связками (при полном синтаксическом безразличии между ними). «Но формально обособленной копулы не было. Из этого круга выделяется значительная часть глаголов, которые вовсе лишаются способности быть связками; остальные сохраняют эту способность лишь в некоторых случаях, преимущественно, где им в этом помогает атрибутивность прилагательного; из этих в свою очередь выделяются личные формы глагола существительного, особенно настоящее, которому русский литературный язык придаёт… значение чистой предикативной формы без всякого другого содержания»^[39].

Леонид Арсеньевич Булаховский в очерке «Александр Афанасьевич Потебня», сопоставляя Потебню и Ф. Миклошича, пришёл к выводу:

По мнению Виктора Владимировича Виноградова, Потебня, опираясь на части речи при изучении структуры предложения и членов предложения, «новаторски преобразовал само понимание взаимоотношений частей речи и указывал новые перспективы и задачи изучения их исторических изменений в связи с изменениями строя предложения». В концепции Потебни части речи и члены предложения «выступают как динамические, исторически изменчивые категории, органически связанные с структурой предложения, с сложными синтаксическими связями и взаимодействиями частей внутри предложения». Потебня «подчёркивает соотношение, взаимопроникновение грамматических сфер, принадлежащих к разным членам предложения и — соответственно — к разным частям речи». Главный «пункт концепции предложения Потебни — учение о глаголе как главном орудии речевого синтеза и как единственной организационной базе предложения, о тождестве понятий глагольности, сказуемости и предикативности, о предикативности как „душе“ предложения — не был обоснован всесторонним анализом синтаксических явлений современных языков и — прежде всего — русского языка»^[37].

По оценке академика Виноградова, грамматическая система Потебни была обращена главным образом к прошлому. «Она ярко рисовала ступени развития синтаксического строя славянских (и шире: индоевропейских) языков, изображала генезис и отчасти историю разных грамматических категорий, охватывая, впрочем, главным образом лишь развитие глагольного типа предложения, эволюцию глагола (преимущественно сложных или описательных форм времени), а отчасти имени существительного и прилагательного (ср. третью часть „Из записок по русской грамматике“)». Для создания полного описательного синтаксиса современного русского языка концепция Потебни была «мало приспособлена»^[41].

Согласно Виноградову, значение синтаксических трудов Потебни во всей их глубине раскрылось в 1880—1890-е годы, хотя и в 1870-е годы исследование Потебни «Из записок по русской грамматике» сыграло «огромную роль». В этом труде были освещены «ошибочные положения буслаевского синтаксиса, разоблачён антиисторизм „априорно-грамматического“ или „логико-грамматического“ направления, намечены новые задачи описательного, исторического и сравнительно-исторического синтаксиса русского языка»^[42].

По мнению А. Добиаша, группировка частей речи у Потебня «очень уж не подробная», Потебня так перемешал вопрос о частях речи с вопросом о членах предложения, что в результате получилась противоречивая картина грамматических соотношений в строе языка. «Априористическое» внесение в синтаксис «членов предложения» помешало Потебне полно разобраться в их грамматических функциях^[43]. Помимо этого, Добиаш высказывает следующие критические замечания в адрес синтаксической системы Потебни^[44]:

• возражает против приоритета глагола, против признания всех современных предложений глагольными; принцип подразумевания кажется Добиашу ложной предпосылкой синтаксического исследования («Как можно опустить и подразумевать такое слово как личный глагол, раз без него не может обойтись ни одно предложение?»);
• метод приравнения частей речи к членам предложения, принцип грамматического их параллелизма и соответствия проведен в системе Потебни непоследовательно; Добиаш считает, что Потебня недостаточно глубоко и подробно разобрался в семасиологии частей речи и их форм, то есть не изучил тщательно их значений и принципов «дополняемости», вызванной значениями разных частей речи;
• неясно, что Потебня берет за исходную точку своей теории предложения — части речи или члены предложения: так, в отдельных случаях морфологические категории полностью определяют содержание синтаксических категорий; напротив, составные члены предложения не имеют целостных соответствий среди частей речи.