Нерешённые вопросы в грамматике

Противоречия в соотнесении логических и грамматических категорий, обозначенное в синтаксисе Ф. И. Буслаева, обратили на себя внимание русских лингвистов и преподавателей русского языка. Вопрос об отношении грамматического учения о предложении к логике стоит в центре русских синтаксических руководств до 1880—1890-х годов, поскольку вплоть до этого времени идеи А. Потебни и начала психологического синтаксиса почти не коснулись большинства русских синтаксических концепций. Из публикаций, посвящённых теории синтаксиса в этот период, интерес представляет книга В. Классовского «Нерешённые вопросы в грамматике» (1870)^[2].

Классовский широко приветствует разнообразие грамматических концепций и точек зрения. «Разномыслия ни в каком случае для науки не опасны: от них крепнет её единомыслие. Кто бы что ни думал о вещах, всё-таки истина есть то, что есть, и верное понимание их отовсюду вливается в неё равнодействующею диагональю параллелограмма сил разномыслия»^[3].

Интерес к изучению многообразия синтаксических конструкций русского языка и прежде всего разных типов предложения обозначил противоречия между универсальным единством структуры логического суждения и разнородностью грамматических структур предложения. Требующей особенно неотложного объяснения казалась разница между двумя категориями предложений — личных, расчленённых и безличных, как бы лишённых подлежащего. Тем самым на первое место выдвигался логико-грамматический вопрос о подлежащем^[2].

Сначала Классовский рассматривает общую проблему предложения с логической и грамматической точек зрения. Для логики всякое суждение умещается в два члена — подлежащее и сказуемое. «Даже целые предложения, главные и придаточные могут, с логической точки зрения, быть не более как логическим подлежащим и сказуемым»^[4]. «Напр.: Что вы желали оскорбить его, видно было по вашему лицу, логическое подлежащее — желание ваше оскорбить его, логическое сказуемое, соответствующее и грамматическому, — видно было и т. д.; в фразе Петербург находится там, где Нева впадает в Финский залив логическое сказуемое есть — при-невско-финско-заливный город и т. д.»^[5]. «В суждении, с логической точки зрения, все может быть и подлежащим и сказуемым, смотря по данному случаю, так сказать, по ударению на той или другой мысли. Напр. в суждении Он постоянно читает газеты, смотря по надобности, размениваются в логическое подлежащее, наравне со сказуемым (Что составляет собою предмет его занятий? Чтение газет), и дополнение (Что составляет собою предмет его чтения? Газеты), и обстоятельство (Что характеризует собою его чтение газет? Постоянство)»^[6].

Классовский вслед за философом Карповым особое значение в структуре суждения приписывает подлежащему: «Понятие коренное в суждении называется подлежащим, а выведенное — сказуемым. Если нет подлежащего, то нет и сказуемого, и наоборот… Суждения, будучи переводимы на язык, иногда выражаются и одним словом, напр., верится, думается, дремлется, рассветает и т. д. Но это — безличные и усечённые формы обыкновенных суждений. В действительности рассудка нет таких усечений и безличностей»^[7]. Как следствие, для вопроса о структуре предложения как выражения суждения проблема подлежащего и способов его грамматического выражения получает особенный интерес и значение. Грамматика, «имея дело с мышлением, переложенным в речь, то есть в слова с их формами, в весьма сложную сумму оборотов, определяющих в себе бесчисленные влияния истории страны и т. д., самостоятельно сортирует свой разнохарактерный материал, при содействии общечеловеческой логики лишь настолько, насколько всякое действие человека обязано быть логическим, чтобы не быть произвольным и неразумным». При наличии собственных синтаксических норм и законов язык должен считаться с логикой, с этой точки зрения Классовский подвергает критике теорию номинативизма (учение о выражении грамматического подлежащего формой именительного падежа существительного). «Разумность и прочность этой теории, — по мнению Классовского, — сомнительны»^[8]. Ведь уже априори представляется странным, что «соответствие подлежащего только именительному падежу, а именительного пад. только подлежащему возведено в закон разума», и что именительный падеж не приспособлен к выполнению никаких других функций, а подлежащее не может быть никак иначе выражено. Ведь в этом случае языкам, не имеющим падежей, — например китайскому, «нет выхода из абсолютной логико-грамматической бесподлежащности»^[9].

Подавляющее большинство русских грамматистов утверждает, что подлежащее «как название предмета, которого бытие, явление или сущность мыслится, выражается именительным падежом сущ. имени»^[10]. Лишь некоторые делают исключение ещё для родительного падежа (при глаголе безличном с отрицанием): «Не слышно песен на лугах»^[11]. «Родное слово» К. Д. Ушинского^[12] и грамматика Филиппьева^[13] расходятся в этом отношении с другими учебниками. Ушинский, разграничивая в структуре предложения предмет речи и сказуемое, пишет: «Если же предмет речи стоит в именительном или прямом падеже, то само такое предложение мы будем называть прямым, а такой предмет речи подлежащим. Если же предмет речи стоит в одном из косвенных падежей (напр. мне больно, ему слышно и т. п.), то он подлежащим не называется, а все такое предложение называется косвенным»^[14]. Грамматика Филиппьева учила, что подлежащее может быть выражено не только именительным падежом, по и формами всех косвенных падежей, даже предложного, например, в богатом житьё как в море (то есть богатое житьё как море), ср. мне не спится и т. п.^[15].

Классовскому эти взгляды кажутся ближе к правде, чем традиционная точка зрения. В пользу именительного падежа как формы подлежащего по преимуществу ссылаются на его независимость, несогласуемость в предложении. «Но в таком же смысле независимы и все неизменяемые части речи. Если к преимуществам независимости именителыного-подлежащего причислить согласуемость с ним не только определительных слов, но и сказуемого, то это преимущество разделит с ним и дательный падеж, с которым тоже согласуется сказуемое, напр., Льву не быть живому (Крыл.)»^[16]. Помимо этого, «тотчас возникает вопрос: почему же сказуемое, которое по важности своей роли в предложении по крайней мере не уступает подлежащему, снисходит однако до творительного падежа (напр., Он был образцом для них)»^[17].

Как следствие, Классовский на основании этих и других положений делает вывод, согласно которому теория об исключительной связанности подлежащего с формой именительного падежа несостоятельна. Так, во фразе «Григорий оскорбил Якова» подлежащее — «Григорий», а в страдательном обороте «Григорием оскорблён Яков» подлежащим должно быть признано слово «Григорием». Ведь «так называемый „страдательный“ залог не есть залог, а только один из двух оборотов выразимости одного и того же факта мысли»^[18]. В другой паре примеров «Я не сплю» и «Мне не спится» «с первого уже взгляда видно, что 1) словами „мне“ и „я“ говорится об одном и том же лице и 2) лицу этому в обоих случаях приписывается один и тот же признак»^[19]. Следовательно, можно выразить обе фразы в виде такой пропорции: я: не сплю = мне: не спится. Я — подлежащее (по отношению к сказуемому), стало быть (по отношению же к сказуемому) и мне — подлежащее^[20]. При этом каждому ясны своеобразные оттенки значения, связанные с оборотом мне не спится. «Если из-за отсутствия инициативы действователя, означенного дательным падежом, вы не принимаете последний за подлежащее, то, будучи последовательным, не признавайте за подлежащее и именительный» («я» в «Я все как-то не сплю по ночам»), «столько же вследствие слов „все как-то“, крайне тускло просвечивающих в себе волю и намерение действователя»^[21]. В предложениях типа «У меня нет книг»; «Крупы хватило на один месяц» подлежащими, по мнению Классовского, должны быть признаны формы родительного падежа «книг» (ср. «У меня есть книги») и «крупы»^[22]. Помимо этого, если взглянуть на вещи без предвзятости, следует, по Классовскому, признать наличие предложений обоюдоподлежащных, или двуподлежащных. Например, «У меня нет хлопот», «Любо в лесу мне бежать»^[23].

Классовский считает, что «безличные предложения» типа «Рассветает»; «Тошнит»; «Его убило громом» и т. п. «трудно считать бесподлежащными»^[24]. «Здесь зависимость свою от природы мы высказываем преимущественно посредством подлежащих неопределённых или заслоненных, так сказать, веществом предиката»^[25].

Предложения типа «Мне не спится», «Мне лень», «Мне жаль», «Можно», «Нельзя» и им подобные, называемые «безличными», «более чем стилистическая роскошь, более чем идиоматические обороты того или другого языка: они — целое отражение целой системы космологического объективизма, то есть системы мировоззрений, по которым природа не раздваивается на производителя и произведение». Здесь, говоря языком грамматики, подлежащее или представляется в виде неопределённого понятия «нечто», или в виде несмелого, как бы ненамеренного намёка на личную причину всех явлений, в отношении к ним внешнюю^[26].

Тем самым различия между типами безличных и личных предложений Классовский объясняет различиями отложившихся в них народных представлений. По Классовскому, эти представления «искони живут рядом». Абстрактно-метафизический, антиисторический и универсально-логический подход к объяснению генезиса разных типов предложений в русском языке здесь очевиден^[28].

Согласно Классовскому, все предложения в отношении к подлежащему могли бы распределиться по следующей классификации^[28]:

• Открытые (инициатива субъекта как действующего лица, господствует над предикатом), с подлежащим в именительном, например, Птица летает, Закон наказывает преступника, Эту книгу многие читают, — или в творительном падеже (при глаголах переходных страдательной формы), например, Законом наказан преступник, Эта книга многими читается.
• Заслонённые (предикатом), постоянный признак которых — отсутствие первого и второго лица. Здесь выделяются группы: а) с именительным подлежащего (подразумеваемого): Его убило громом (подразумеваемое подлежащее нечто, какое-то существо); Наехало гостей (большое число — много); Пробило десять часов (как бы нечто, скрытое в часах); Дымом пахнуло (нечто); б) с подлежащим —родительным. Напр. Будет с тебя (этого); Хлеба хватило ровно на пять дней; Только на словах тебя и стало и т. д.; в) с подлежащим — дательным, напр. Мне хочется, верится, плачется, легко, можно, мне пора, весело и т. п.; г) с подлежащим — творительным, напр. граблено, бито, хожено (мною, кем-либо) и т. п. Помимо этого, в данных подразделительных группах нередко встречаются предложения обоюдоподлежащные, напр. Мне следовало ехать; Собак стало не слыхать.
• Скрытые, в которых подлежащее заключено в глагол-сказуемое предложения (например, Рассветает — Рассвет происходит или совершается; Тошнит — Тошнота пронимает (меня, его); морозит— мороз, действует, смеркается — мрак стягивается со всех сторон и т. д.^[29].

Классовский был убеждён, что, преобразуя учение о предложении, он закладывает основы формальной грамматики.

Классовский допускает в русском языке возможность согласования глагола-сказуемого с косвенными падежами подлежащего. «Возразят, может быть: о согласовании глагола с косвенными падежами, как о невозможности, и заговаривать не стоит. Будто не стоит? А в предложении, напр., Мне нельзя быть веселу (быть веселу = „веселиться“ — глагол, см. у Востокова Простр. грам., § 58) разве сказуемое не согласуется с дательным падежом мне, и разве из этого уж одного не видно, что здесь дательный падеж подлежащее? Наконец, на основании же согласуемости в примере Барыш с накладом на одних санях ездят явствует, что второе подлежащее — с накладом»^[31].