Вклад В. П. Сланского в изучение синтаксиса русского языка

С 1860—70-х годов в отечественной науке о языке начинаются активные исследования, направленные на определение свойств предложения и его основных типов в грамматическом строе русскою языка в его историческом развитии. Параллельно с описательными и конкретно-историческими исследованиями, иногда органически связанными и с постановкой общих теоретических проблем синтаксиса, развивалась и грамматико-философская дискуссия о предложении и суждении, об отношении грамматики к логике^[4].

Все три работы Сланского написаны на одну тему и имеют одну цель, представляя собой критику синтаксической системы Буслаева и близких к ней современных автору учебных грамматик и грамматических руководств (К. Говорова, К. Д. Ушинского и др.). Цель своих трудов Сланский определял следующим образом: «Я хочу, во-первых, в наиболее наглядных и характерных деталях вставить общий факт несостоятельности принятой грамматической системы, затем попытаться выяснить причины и сущность этой несостоятельности и, наконец, хотя бы в общих чертах, наметить и путь, каким данная система могла бы быть выведена из теперешнего её ненормального положения и поставлена на настоящую, истинно-научную и отвечающую педагогическим требованиям дорогу»^[5].

«Две экскурсии в область русской грамматики» — статья, опубликованная частями во втором, четвёртом, пятом и десятом номерах педагогического журнала «Семья и школа» за 1876 год^[6]. В статье Сланский ставит своей целью доказать порочность того принципа, на котором основывалась русская грамматика в XIX веке: «Что грамматика наиболее близкая и сродная логике наука, что какое бы ни было осмысленное разъяснение грамматических понятий — без обоснования их на логических понятиях — вещь совершенно немыслимая, — что в своей основе, да и во всей системе — грамматика прямо таки логическая наука, — это, полагаем, не нуждается в доказательствах или разъяснениях»^[7]. Тем самым Сланский хотя и выступает против смешения логических и грамматических понятой, придерживается подходов логической грамматики^[8].

Сланский настаивает на необходимости «переворота» в самом содержании грамматики, в «самой системе понятий, излагающихся в ней». Центральное понятие в современной грамматике — предложение. Предложение, по Сланскому, «есть та простейше-конкретная форма речи, которая, сама сохраняя ещё цельный характер последней, не разлагается уже ни на какие другие — удерживающие такой же характер части»^[9]. Тем самым грамматическое предложение придаёт тексту («речи») такое качество, как цельность; данная грамматическая единица не может разделяться на части, которые обладали бы таким же свойством^[10]. Согласно Сланскому, традиционное определение предложения как «мысли, выраженной словами» (Ф. И. Буслаев) является неверным. «Скажите — на милость, разве непременно всегда — когда только что-нибудь о чём-нибудь говорится, выражаются уже мысли какие-нибудь? Я говорю: у меня болит голова: что же, я высказал тут мысль?! Ко мне приходит мой знакомый и сообщает мне, что на дворе очень холодно: мой знакомый выразил мысль?! Вы обращаетесь к вашей прислуге и говорите ей: подай мне воды: вы сообщили вашей прислуге мысль?!… Ведь это разве только в шутку можно сказать, что в подобных случаях будут высказываться мысли»^[11]. Лингвист призывает к «восстановлению прав и требований естественного смысла в области грамматики, попранных и забытых в ней». По словам Сланского, в области грамматики «с естественным пониманием будет вполне совпадать и какое угодно утончённое — научное понимание, если только в этом понимании люди не совратились с пути правды и действительности и не забрели в какие-нибудь дебри»^[12].

Менее удовлетворительно определение Сланским членов предложения. Предложение должно прежде всего — и при том целиком — распадаться на две части, на два состава — подлежащего и сказуемого. В предложении «Человек, которого вы у меня вчера видели, умер» логическим подлежащим должно быть признано не слово «человек», а все сочетание «человек, которого вы у меня вчера видели», поскольку здесь говориться не о человеке вообще, а об «известном частном человеке». Так же в утверждении «Морская вода горька» говорится не о воде вообще (что она горька), а лишь о морской воде. «Та же самая история проделывается и над понятием сказуемого»^[13], которое тоже обычно сводится к одному слову. При этом в предложениях «N читает» и «N читает только серьёзные книги» сказуемые различаются^[14].

Сланский разделяет предложения на два разряда: «на предложения, в которых указываются внутренние признаки, и предложения, в которых указываются внешние признаки предметов или явлений». Внутренними признаками считается всё то, что представляют предметы и явления сами в себе, внешними — всякие вообще отношения предметов и явлений: причинные, отношения места и времени, отношения сходства и различия и т. д. «То, между чем утверждается в предложении отношение, мы называем членами содержания предложения, а утверждаемое отношение — отношением этих членов»^[15]. Первый член содержания — то, что в традиционной грамматике именуется подлежащим, второй — сказуемым. Они находятся в причинном или предикативном отношении, которые могут выражаться окончанием глагола (синтактически) или особым словом (аналитически). Так, в предложении «Пар движет поршни» первый член содержания — «пар», второй — «движение поршней» (движ-ет — поршни); отношение между ними выражается посредством окончания^[16].

Подвергнув критике логико-грамматическое учение о подлежащем и сказуемом, Сланский переходит к разбору понятий «слов определительных, дополнительных и обстоятельственных». По Сланскому, каждая из этих категорий слов определяется такого рода признаками, которые целиком прилагаются и к любой другой. «Что предписывается разуметь с именем слов определительных, целиком прилагается и ко всему, относимому к словам дополнительным, и даже к большей части слов, именуемых обстоятельственными; что предписывается разуметь с именем дополнительных слов, — целиком прилагается и ко всему, относимому к словам определительным, и также ко всему, относимому к словам обстоятельственным, и т. д. Словом, настоящее вавилонское смешение языков»^[17].

Сланский предлагает очень широкое понимание определительных слов: «Определительные слова имеют место в каждом таком случае, когда тот или другой предмет (в том широком смысле этого слова, в каком приходится понимать его в грамматиках, то есть как в смысле собственно предметов, так и в смысле явлений, признаков, отношений, — словом всего, что только может быть предметом речи) наименовывается не одним, а несколькими словами»^[18]. С этой точки зрения одинаково должны быть отнесены к определительным словам — в предложении «Движение поршней приводит в вращение колеса» слово «поршней», в предложении «Пар движет поршни» — слово «поршни»^[19].

Резкой критике Сланский подвергает традиционное понимание определений, дополнений и обстоятельств как отдельных зависимых слов. В пословице «Глупому сыну не в помощь богатство» слово «глупый» Сланский не считает определением к слову «сыну», поскольку выражение «глупый сын» в данному случае выражает целостное понятие. По Сланскому, нет оснований в предложении «Рассуждать пустилися они (Полкан с Барбосом) вдвоём о их собачьей службе, о худе, о добре и, наконец, о дружбе» считать слова «о их собачьей службе, о худе, о добре и, наконец, о дружбе» дополнительными, ведь это — те же определительные слова, что и в словосочетаниях «рассуждение о службе и дружбе» и т. д. Тем самым пафос Сланского связан с критикой традиционных представлений о предложении и членах предложения, критика часто парадоксальная и не всегда «грамматическая»^[20].

Важно выдвинутое Сланским, хотя и в очень общей форме и без учёта таких синтаксических факторов, как порядок слов, интонационно-смысловое членение, характер отношений между синтагмами внутри предложения и т. п., разграничение грамматических и логических, смысловых отношений в структуре предложения. Эта проблема позднее — в трудах А. В. Добиаша, Ф. Ф. Фортунатова, Л. В. Щербы, А. И. Томсона и других исследователей русского синтаксиса конца XIX и первой половины XX века — с разных точек зрения подвергалась разнообразному обсуждению^[21].

В труде «Грамматика — как она есть и как должна бы быть» Сланский выступает против смешения логики и грамматики, логических категорий с грамматическими. На тот момент это смешение особенно наглядно проявлялось в понимании предложения и его членов. Такое понимание идёт от грамматик «самых распространённых и quasi-научных, вроде, например, буслаевской», утверждает Сланский^[20].

Сланский пишет о необходимости отграничить грамматическую структуру предложения от логической структуры суждения, грамматическое «подлежащее» и «сказуемое» от логического. Для этого целесообразно, определив логическое содержание предложения, ответить на вопрос о том, «как же, каким образом словами предложения выражается передаваемая в нём мысль?» Сланский утверждает: «Грамматический же вопрос в применении к каждому случаю и состоит собственно в вопросе о способе, каким именно словесные звуковые и смысловые элементы служат к передаче тех или других логических актов»^[22]; «Грамматический вопрос не в том, что выражается предложением, в целом его составе, а в том, как именно выражаемое выражается»^[23].

Углубляя вопрос о разграничении «грамматических и логических сторон во всевозможных видах и элементах предложения», мы тем самым, по мнению Сланского, со временем «устраним из соответствующих грамматических понятий вносимые в них обычным рассмотрением дела противоречия и несообразности»^[24]. Однако самому учёному не удалось разрешить этой задачи: Сланский не оставил развёрнутой теории о структуре разных видов предложений русского языка; в его трудах отсутствует также позитивная теория, которая бы заместила отвергнутую им старую логико-грамматическую концепцию второстепенных членов предложения^[25].

Сланский несколько изменяет своё прежнее определение предложения, он считает, что «предложение есть простейшая конкретная форма речи, — клеточка своего рода, из которой развиваются, а стало быть и могут быть выясняемы и все другие элементы и формы последней»^[26]. Согласно традиционному определению, предложение «есть мысль, выраженная словами». При этом «полагается почему-то, что как то, о чём говорится, так и что говорится в предложении должно непременно каждое выражаться одним словом, — за немногими лишь исключениями в пользу сказуемого, которому дозволяется почему-то иногда выражаться и двумя словами (составное сказуемое)»^[27]. Но с точки зрения общепринятого в формально-логической грамматике определения предложения во фразе «Увеличение народонаселения в каждой стране зависит от материального благосостояния её жителей» предметом, о котором говорится, должно быть признано «увеличение народонаселения» в каждой стране, а сказуемым — «зависит от материального благосостояния её» [страны, жителей]. При этом та же традиционная грамматика с таким пониманием не согласится. Для неё одно словосочетание «увеличение зависит» включает в себя и подлежащее и сказуемое, следовательно, составляет предложение, хотя и не выражает ещё какой бы ни было мысли. «Трудно ли, например, вообразить предложения, в которых, по грамматикам, подлежащие и сказуемые будут выражаться хоть такими словами: „увеличение имеет“, „уменьшение причиняет“, „отношение состоит“, „действие принадлежит“ и т. под. и т. под.?»^[28].

По Сланскому, вопреки определению предложения как «мысли, выраженной словами» (Ф. И. Буслаев), на деле далеко не во всех предложениях выражаются мысли. Пытаясь доказать, что грамматическое предложение не является «мыслью, выраженной словами», Сланский приводит следующие аргументы^[29][30]:

• не в каждом предложении выражается мысль, которая «может быть вообще определена, как утверждение или отрицание между известными вещами, конкретными или отвлечёнными, известного отношения»;
• грамматические мысли служат средствами к передаче мыслей логических, но в большинстве случаев первыми исполняется такая роль не самими по себе, а в соединении ещё с известными другими словесными элементами;
• несколько простых предложений в составе сложного могут содержать лишь одну логическую мысль.

Несоответствия между грамматическим строем предложения и логической структурой суждения наглядно выступают при разграничении главных и второстепенных членов предложения, а также при грамматической квалификации определённых разрядов второстепенных членов предложения. Сланский пишет:

Подобные неточности Сланский обнаруживает в традиционном понимании второстепенных членов предложения — определительных, дополнительных и обстоятельственных. Они понимаются «как нечто, что может быть во всяком случае и опускаемо из предложений, без нарушения существенного смысла последних»^[32]. Например, «Ездил за границу — с целью поправления здоровья» (в ответе на вопрос: зачем я в известное время ездил за границу?) «слово „с целью“, а также и пояснительные к нему „поправления здоровья“ будут в данном случае по грамматикам настолько несущественными словами, что я их мог бы сказать, а мог бы и не сказать»^[33]. Сланский отмечает, что, согласно грамматикам, слова «с целью поправления здоровья» будут исполнять такую же роль, какую они же исполняли бы, например, в предложении «С целью поправления здоровья ездил за границу». «В последнем случае, действительно, слово „с целью“ и с его пояснением было бы вовсе не относящейся к существу дела прибавкою, которая могла бы быть мною сказана, а могла бы и не быть сказана: мысль, прямо нужная мне, все равно была бы выражена»^[34]. Сланский также отмечает противоречивость тех приемов, с помощью которых определяются и разграничиваются второстепенные члены предложения. Дефиниция определительных слов как слов, которые отвечают на вопросы какой? который? чей? и служат «к отличению, иначе — к определению тех или других понятий», вызывает несогласие учёного, поскольку «под это определение целиком подводятся и другие разряды пояснительных слов, то есть и слова дополнительные, и даже обстоятельственные»^[35].

По мнению Н. К. Грунского, давшего беглый обзор книги Сланского «Грамматика — как она есть и как должна бы быть», автором осуществлена только критическая задача: «Ему удалось довольно ярко представить несостоятельность существующей грамматической системы, выяснить причины этой несостоятельности. Но это являлось задачей для выполнения более легкой, само выполнение не давало положительных результатов. При этом и ранее на ту же систему делались нападки, иногда даже нападки подкреплялись не менее обстоятельными доводами (если не более), чем у г. Сланского»^[36]. Грунский отмечает, что Сланский, защищая грамматику от логической зависимости, сам часто становился на логическую почву. Там, где «грамматическая мысль» Сланским противопоставляется «мысли логической» или отличается от неё, он приходит к результатам, не новым^[37].

По мнению академика В. Виноградова, общие рассуждения, представленные в работах Сланского, «не отличаются новизной, но в деталях у Сланского много самостоятельного, оригинального». При этом Виноградов считает, что необходимо признать, что Грунский недооценил положительных результатов работы Сланского^[38]. По Виноградову, Сланский «органичился постановкой и разъяснением общего вопроса о соотношении логических и грамматических элементов в предложении. Исходным пунктом грамматическою анализа предложения продолжало быть объяснение его логического содержания и логического построения». Путь, обозначаемый Сланским для создания новой синтаксической теории, «был далек от все более укреплявшегося тогда принципа историзма в языкознании». При этом отдельные мысли Сланского «по вопросам, касающимся взаимоотношений формально-грамматических и логико-семантических элементов в составе речи, многим представлялись полными живого и глубокого интереса»^[39]. В целом, по мнению Виноградова, «в других наших трудах [кроме труда Грунского] как по истории русской филологии, так и по методике преподавания русского языка работы В. Сланского не нашли ни четкого изложения, ни заслуженной оценки»^[8].

Отстаиваемый Сланским тезис о тесном союзе грамматики с логикой уже тогда подвергался критике со стороны А. А. Потебни, которого Сланский называл автором единственного в то время в отечественном языкознании истинно-научного труда по синтаксису — «Из записок по русской грамматике»^[40]. Потебня считал предрассудками, унаследованными от прошлого, заявления, подобные следующему из труда Сланского «Грамматика — как она есть и как должна бы быть»: «если бы грамматика захотела стать настоящею наукою, наукою, как следует, изучающею свой специальный предмет и потому особою и самостоятельною по отношению к логике, тогда для неё неминуемо потребовалась бы постоянная и серьёзная помощь последней науки»^[41].