Дискуссии о членах предложения в XIX веке

Дискуссии о главных членах предложения наиболее активно начали вестись в конце XIX века и остались актуальными вплоть до начала XXI века^[1]. Вопрос об отношении грамматического учения о предложении к логике стоит в центре русских синтаксических руководств до 1880—1890-х годов, поскольку вплоть до этого времени идеи А. А. Потебни и начала психологического синтаксиса почти не коснулись большинства русских синтаксических концепций. Из публикаций, посвящённых теории синтаксиса в этот период, интерес представляет книга В. Классовского «Нерешённые вопросы в грамматике» (1870)^[2].

Интерес к изучению многообразия синтаксических конструкций русского языка и прежде всего разных типов предложения обозначил противоречия между универсальным единством структуры логического суждения и разнородностью грамматических структур предложения. Требующей особенно неотложного объяснения казалась разница между двумя категориями предложений — личных, расчленённых и безличных, как бы лишённых подлежащего. Тем самым на первое место выдвигался логико-грамматический вопрос о подлежащем^[3].

Классовский рассматривает общую проблему предложения с логической и грамматической точек зрения. Для логики всякое суждение умещается в два члена — подлежащее и сказуемое. Классовский вслед за философом Карповым особое значение в структуре суждения приписывает подлежащему. В частности, учёный делает вывод, согласно которому теория об исключительной связанности подлежащего с формой именительного падежа несостоятельна^[4].

Согласно Классовскому, все предложения в отношении к подлежащему могли бы распределиться по следующей классификации^[5]:

• открытые (инициатива субъекта как действующего лица, господствует над предикатом), с подлежащим в именительном, например, Птица летает, Закон наказывает преступника, Эту книгу многие читают, — или в творительном падеже (при глаголах переходных страдательной формы), например, Законом наказан преступник, Эта книга многими читается;
• заслонённые (предикатом), постоянный признак которых — отсутствие первого и второго лица;
• скрытые, в которых подлежащее заключено в глагол-сказуемое предложения (например, Рассветает — Рассвет происходит или совершается; Тошнит — Тошнота пронимает (меня, его))^[6].

В связи с распространившимся в 1860—1870-х годов убеждением, что подлежащее может выражаться не только формой именительного, но и формами косвенных падежей, А. А. Дмитревским было предложено отнести подлежащее к второстепенным членам предложения — дополнениям^[7]: «Дополнение, отвечающее на вопрос именительного падежа, называется подлежащим, или ближайшим дополнением; — отвечающее на вопрос винительного падежа без предлога — прямым дополнением, на вопросы всех других падежей, а равно и винительного с предлогом, — косвенным дополнением»^[8]. Учение о подлежащем как о «дополнении» не привилось в русском синтаксисе и стало лишь знамением времени — как одно из проявлений борьбы с традиционными схемами формально-логической грамматики. Точка зрения Дмитревского вызвала решительные возражения со стороны Г. Миловидова^[9] и акададемика Я. К. Грота^[10]. По итогам дискуссии, которая не поколебала «авторитета» подлежащего, школьно-логический синтаксис обогатился ещё одним разрядом придаточных предложений — подлежащным^[11]. Борьба с номинативизмом, то есть с признанием именительного падежа существительного единственной формой выражения «подлежащего», невольно повела к переоценке самой синтаксической категории подлежащего^[12].

По Дмитревскому, сказуемое — «царь предложения: если есть в предложении, кроме него, другие члены, они строго ему подчинены и от него только получают свой смысл и значение… Иначе сказать: и само предложение есть не что иное, как сказуемое или одно, или с приданными ему другими членами»^[13]. Придавая основное, господствующее значение сказуемому и сказуемости, Дмииревский был склонен расширять объём понятия «глагольности», или «спрягаемости», которое рассматривается им как синоним «сказуемости». Например, по его мнению, под влиянием «метафоризма языка» в тех случаях, когда сказуемым служит имя без глагола, это имя получает «вербальную форму или спрягаемость и само в себе уже заключает признак настоящего времени» (ср. земля — планета). Дмитревский делает следующее обобщение: «Сфера именного сказуемого не исчерпывается принятым утверждением, что оно стоит непременно в именительном падеже. Довольно часты употребления имён и в косвенных падежах с предлогом и без предлога в значении сказуемого: спрягаемость этих форм очевидна и из того, что оне легко заменяются настоящими глаголами, к значению которых оне „перенесены“»^[14].

Дискуссии о второстепенных членах предложения наиболее активно начали вестись в конце XIX века. Стремление ближе к языковой действительности осмыслить строй предложения и его типы в русском языке вызывало разнообразные споры (в том числе — по вопросу о второстепенных членах предложения) в последние три десятилетия XIX века. Все шире распространяющееся убеждение, согласно которому ставшая стандартной схема выделения двух главных и трёх второстепенных членов предложения не отражает всего многообразия формально-грамматических и смысловых отношений между словесными частями предложения, сознание общей расплывчатости и неопределённости таких категорий, как обстоятельство, ощущение необходимости более тонкой дифференциации разных синтаксических отношений внутри таких членов предложения, как определение и дополнение, — все это подтолкнуло составителей русских грамматик, теоретиков и педагогов-практиков к детальному и углублённому изучению синтаксических и семантических связей между структурными элементами предложения, его разных типов^[15].

К последней четверти XIX века были отчётливо осознаны недостатки логико-синтаксического учения о главных и второстепенных членах предложения. Однако самые основы учения о предложении, о подлежащем и сказуемом, о пояснительных словах к ним и т. д. казались незыблемыми. Под влиянием этого представления находились многие из грамматистов новейшего времени, даже тех, которые отчётливо видели неясность определений «второстепенных членов предложения», условность и произвольность приёмов их разграничении, а также в отдельных случаях двусмысленность соотношений между главными и второстепенными членами предложения^[16].

По утвержданию Михаила Великанова, в предложении должно различать два члена, из скольких бы слов предложение ни состояло: «Голодная лиса, обыкновенно называемая в баснях кумой (одно подлежащее), залезла в сад, в котором рделись кисти сочного винограда (одно сказуемое)». Тем самым «подлежащее и сказуемое предложения могут развиваться, осложняться присовокуплением речений, выражений и даже целых предложений, служащих пояснением предмета и его признака». В этих двух смысловых членах предложения есть опорные, господствующие слова, которые и рассматриваются обычно грамматикой как подлежащее и сказуемое в собственном смысле. «Слова в предложении, служащие для развития подлежащего (лиса) и сказуемого (залезла), называются вообще пояснительными словами». Они «сами по себе могут быть простыми или развитыми в целые предложения»^[17]. Вместе с тем эти пояснительные слова, по мнению Великанова, «сами по себе почти не имеют значения, но имеют таковое по присоединении к словам поясняемым, почему и называются второстепенными членами предложения, тогда как подлежащее и сказуемое именуются главными членами»^[18]. В соответствии со старой грамматической традицией среди пояснительных слов Великанов различает определения, или определительные слова, и дополнения, или дополнительные слова. «В строгом смысле, между определениями и дополнениями нет существенной разницы, потому что и те и другие служат для одной и той же цели: для обособления понятий», то есть для преобразования понятий из общих в частные, для их конкретизации (например, «стол» и «большой стол»). Помимо этого, определения и дополнения находятся в зависимости от поясняемых слов^[19].

Неопределённость содержания основных синтаксических понятий, относящихся к предложению и его составным частям, в русских грамматиках XIX века не раз были предметом дискуссии среди учёных и учителей той эпохи. В этом отношении представляет интерес заметка филолога А. Д. Вейсмана «К истории терминологии синтаксической» (в серии «3аметки к истории русской грамматики»)^[20].

Вейсман в первую очередь стремился подчеркнуть традиционность и несамостоятельность существующих в русской грамматике теорий предложения. По Вейсману, «в русской праммагике синтаксис, подобно этимологии, представлял сначала копию с традиционной греко-латинской грамматики и только в нынешнем столетии стал изменять свой вид, благодаря влиянию немецких языковедов» (особенно К. Ф. Беккера и К. Гейзе). Вейсман подробно останавливается на вопросе о неясности понимания категорий определения, дополнения и обстоятельства в русском синтаксисе начиная с Востокова и Буслаева^[21].

Характеризуя положение вопроса о второстепенных членах предложения в русских грамматиках, Вейсман отмечал: «Растяжимость русских терминов заставляет составителей грамматик постоянно путаться и подводить одно и то же речение, то под тот, то под другой термин к полному недоумению учащегося. Так, у Стоюнина в учебнике его, названном почему-то высшим курсом русской грамматики, раз творительный орудия подведён под дополнение, другой раз под обстоятельство»^[22]. Вейсман предлагал ввести усовершенствования в учение о второстепенных членах предложения: «Чтобы внести больше ясности и последовательности в анализ частей предложения, следовало бы точнее разграничить слова определительные от дополнительных и дополнительные от обстоятельственных. Для этого следовало бы наши термины приравнять к латинским терминам атрибутов, объектов и наречных выражений (adverbialia). <…> А для того, чтобы приравнять дополнение к объекту и придать ему больше определённости, следовало бы его назвать предметным дополнением и тем отличить его от дополнений обстоятельственных, означающих место, время, образ действия и т. п.»^[23].