Вейсман, Александр Давидович

Как классик Вейсман в первую очередь стремился подчеркнуть традиционность и несамостоятельность существующих в русской грамматике теорий предложения. По Вейсману, «в русской праммагике синтаксис, подобно этимологии, представлял сначала копию с традиционной греко-латинской грамматики и только в нынешнем столетии стал изменять свой вид, благодаря влиянию немецких языковедов» (особенно К. Ф. Беккера и К. Гейзе). Вейсман подробно останавливается на вопросе о неясности понимания категорий определения, дополнения и обстоятельства в русском синтаксисе начиная с Востокова и Буслаева^[3].

Вейсман утверждал, что термины «дополнения» и «определения» по своей общности и растяжимости служат источником путаницы в русских грамматиках. Например, у Востокова однородные выражения являются то определениями, то дополнениями. Так, наречия места, времени и т. д. при глаголе, согласно Востокову, суть определения, а наречные выражения (сочетания имён с предлогами), означающие место, время и т. п., суть дополнения. В предложениях «Он жил здесь» и «Он жил на земле» «здесь» рассматривается как определение, «на земле» — как дополнение. В предложении «Адам был первый человек» сказуемым считается «был человек». Но, если существительное при глаголе «быть» стоит в творительном падеже, например: «Адам был первым земледельцем», то, по Востокову, одно только «был» будет сказуемым, а «земледельцем» — дополненном. По Вейсману, «в своём определении дополнительных слов Востоков как будто имеет в виду термин немецкой грамматики Objekte, как это видно из того, что он дополнительными словами называет „имена существительные и местоимения, коими означаются другие (?) предметы, прикосновенные к подлежащему или сказуемому“; но в сущности он этого термина не понял и обозначает им все существительные и местоимения, зависящие от сказуемого и подлежащего и стоящие в косвенных падежах без предлогов и с предлогами»^[4].

Непоследовательность характеристики второстепенных членов предложения Буслаевым также встретила резкое осуждение со стороны Вейсмана^[4].

Характеризуя положение вопроса о второстепенных членах предложения в русских грамматиках второй половины XIX века, Вейсман отмечал: «Растяжимость русских терминов заставляет составителей грамматик постоянно путаться и подводить одно и то же речение, то под тот, то под другой термин к полному недоумению учащегося. Так, у Стоюнина в учебнике его, названном почему-то высшим курсом русской грамматики, раз творительный орудия подведён под дополнение, другой раз под обстоятельство. Делал как будто не своими руками — дополнение. Ел руками — обстоятельство. Под понятие обстоятельства подводится у Стоюнина и творительный падеж в таких выражениях, как мы нашли его здоровым, видел его плывущим и т. п. В грамматике Кирпичникова неопределённое при глаголе называется дополнением, если оно отвечает на вопрос: что делать? и обстоятельственным словом, если оно отвечает на вопрос: зачем? По этому определению, неопределённое в предложении я иду гулять считается дополнением, а в предложении я иду продавать — обстоятельством, хотя и тот и другой вопрос одинаково приложим и в первом и во втором случае»^[5].

Вейсман предлагал ввести усовершенствования в учение о второстепенных членах предложения: «Чтобы внести больше ясности и последовательности в анализ частей предложения, следовало бы точнее разграничить слова определительные от дополнительных и дополнительные от обстоятельственных. Для этого следовало бы наши термины приравнять к латинским терминам атрибутов, объектов и наречных выражений (adverbialia). Впрочем, по отношению к термину „определения“ это отчасти уже делается, по крайней мере, в лучших руководствах, так как под определения подводятся всякого рода приложения к имени, служащие для его определения, будут ли то приложения согласуемые или управляемые. А для того, чтобы приравнять дополнение к объекту и придать ему больше определённости, следовало бы его назвать предметным дополнением и тем отличить его от дополнений обстоятельственных, означающих место, время, образ действия и т. п.»^[6].