Дискуссии о главных членах предложения

Противоречия в соотнесении логических и грамматических категорий, обозначенное в синтаксисе Ф. И. Буслаева, обратили на себя внимание русских лингвистов и преподавателей русского языка. Вопрос об отношении грамматического учения о предложении к логике стоит в центре русских синтаксических руководств до 1880—1890-х годов, поскольку вплоть до этого времени идеи А. А. Потебни и начала психологического синтаксиса почти не коснулись большинства русских синтаксических концепций. Из публикаций, посвящённых теории синтаксиса в этот период, интерес представляет книга В. Классовского «Нерешённые вопросы в грамматике» (1870)^[2].

«Нерешённые вопросы в грамматике» — труд Классовского, опубликованный в 1870 году^[3].

Интерес к изучению многообразия синтаксических конструкций русского языка и прежде всего разных типов предложения обозначил противоречия между универсальным единством структуры логического суждения и разнородностью грамматических структур предложения. Требующей особенно неотложного объяснения казалась разница между двумя категориями предложений — личных, расчленённых и безличных, как бы лишённых подлежащего. Тем самым на первое место выдвигался логико-грамматический вопрос о подлежащем^[4].

Классовский рассматривает общую проблему предложения с логической и грамматической точек зрения. Для логики всякое суждение умещается в два члена — подлежащее и сказуемое. «Даже целые предложения, главные и придаточные могут, с логической точки зрения, быть не более как логическим подлежащим и сказуемым»^[5]. «Напр.: Что вы желали оскорбить его, видно было по вашему лицу, логическое подлежащее — желание ваше оскорбить его, логическое сказуемое, соответствующее и грамматическому, — видно было и т. д.; в фразе Петербург находится там, где Нева впадает в Финский залив логическое сказуемое есть — при-невско-финско-заливный город и т. д.»^[6]. «В суждении, с логической точки зрения, все может быть и подлежащим и сказуемым, смотря по данному случаю, так сказать, по ударению на той или другой мысли. Напр. в суждении Он постоянно читает газеты, смотря по надобности, размениваются в логическое подлежащее, наравне со сказуемым (Что составляет собою предмет его занятий? Чтение газет), и дополнение (Что составляет собою предмет его чтения? Газеты), и обстоятельство (Что характеризует собою его чтение газет? Постоянство)»^[7].

Классовский вслед за философом Карповым особое значение в структуре суждения приписывает подлежащему: «Понятие коренное в суждении называется подлежащим, а выведенное — сказуемым. Если нет подлежащего, то нет и сказуемого, и наоборот… Суждения, будучи переводимы на язык, иногда выражаются и одним словом, напр., верится, думается, дремлется, рассветает и т. д. Но это — безличные и усечённые формы обыкновенных суждений. В действительности рассудка нет таких усечений и безличностей»^[8]. Как следствие, для вопроса о структуре предложения как выражения суждения проблема подлежащего и способов его грамматического выражения получает особенный интерес и значение. Грамматика, «имея дело с мышлением, переложенным в речь, то есть в слова с их формами, в весьма сложную сумму оборотов, определяющих в себе бесчисленные влияния истории страны и т. д., самостоятельно сортирует свой разнохарактерный материал, при содействии общечеловеческой логики лишь настолько, насколько всякое действие человека обязано быть логическим, чтобы не быть произвольным и неразумным». При наличии собственных синтаксических норм и законов язык должен считаться с логикой, с этой точки зрения Классовский подвергает критике теорию номинативизма. «Разумность и прочность этой теории, — по мнению Классовского, — сомнительны»^[9].

Классовский делает вывод, согласно которому теория об исключительной связанности подлежащего с формой именительного падежа несостоятельна. Так, во фразе «Григорий оскорбил Якова» подлежащее — «Григорий», а в страдательном обороте «Григорием оскорблён Яков» подлежащим должно быть признано слово «Григорием». Ведь «так называемый „страдательный“ залог не есть залог, а только один из двух оборотов выразимости одного и того же факта мысли»^[10]. В другой паре примеров «Я не сплю» и «Мне не спится» «с первого уже взгляда видно, что 1) словами „мне“ и „я“ говорится об одном и том же лице и 2) лицу этому в обоих случаях приписывается один и тот же признак»^[11]. Следовательно, можно выразить обе фразы в виде такой пропорции: я: не сплю = мне: не спится. Я — подлежащее (по отношению к сказуемому), стало быть (по отношению же к сказуемому) и мне — подлежащее^[12].

Классовский считает, что «безличные предложения» типа «Рассветает»; «Тошнит»; «Его убило громом» и т. п. «трудно считать бесподлежащными»^[13]. «Здесь зависимость свою от природы мы высказываем преимущественно посредством подлежащих неопределённых или заслоненных, так сказать, веществом предиката»^[14].

Предложения типа «Мне не спится», «Мне лень», «Мне жаль», «Можно», «Нельзя» и им подобные, называемые «безличными», «более чем стилистическая роскошь, более чем идиоматические обороты того или другого языка: они — целое отражение целой системы космологического объективизма, то есть системы мировоззрений, по которым природа не раздваивается на производителя и произведение». Здесь, говоря языком грамматики, подлежащее или представляется в виде неопределённого понятия «нечто», или в виде несмелого, как бы ненамеренного намёка на личную причину всех явлений, в отношении к ним внешнюю^[15].

Различия между типами безличных и личных предложений Классовский объясняет различиями отложившихся в них народных представлений. По Классовскому, эти представления «искони живут рядом». Абстрактно-метафизический, антиисторический и универсально-логичский подход к объяснению генезиса разных типов предложений в русском языке здесь очевиден^[16].

Согласно Классовскому, все предложения в отношении к подлежащему могли бы распределиться по следующей классификации^[16]:

• Открытые (инициатива субъекта как действующего лица, господствует над предикатом), с подлежащим в именительном, например, Птица летает, Закон наказывает преступника, Эту книгу многие читают, — или в творительном падеже (при глаголах переходных страдательной формы), например, Законом наказан преступник, Эта книга многими читается.
• Заслонённые (предикатом), постоянный признак которых — отсутствие первого и второго лица. Здесь выделяются группы: а) с именительным подлежащего (подразумеваемого): Его убило громом (подразумеваемое подлежащее нечто, какое-то существо); б) с подлежащим —родительным. Напр. Хлеба хватило ровно на пять дней; Только на словах тебя и стало и т. д.; в) с подлежащим — дательным, напр. Мне хочется, верится, плачется, легко, можно, мне пора, весело и т. п.; г) с подлежащим — творительным, напр. граблено, бито, хожено (мною, кем-либо) и т. п. Помимо этого, в данных подразделительных группах нередко встречаются предложения обоюдоподлежащные, напр. Мне следовало ехать; Собак стало не слыхать.
• Скрытые, в которых подлежащее заключено в глагол-сказуемое предложения (например, Рассветает — Рассвет происходит или совершается; Тошнит — Тошнота пронимает (меня, его); смеркается — мрак стягивается со всех сторон и т. д.^[17].

Классовский допускает в русском языке возможность согласования глагола-сказуемого с косвенными падежами подлежащего. «Возразят, может быть: о согласовании глагола с косвенными падежами, как о невозможности, и заговаривать не стоит. Будто не стоит? А в предложении, напр., Мне нельзя быть веселу (быть веселу = „веселиться“ — глагол, см. у Востокова Простр. грам., § 58) разве сказуемое не согласуется с дательным падежом мне, и разве из этого уж одного не видно, что здесь дательный падеж подлежащее? Наконец, на основании же согласуемости в примере Барыш с накладом на одних санях ездят явствует, что второе подлежащее — с накладом»^[18].

В связи с распространившимся в 1860—1870-х годов убеждением, что подлежащее может выражаться не только формой именительного, но и формами косвенных падежей, А. А. Дмитревским было предложено отнести подлежащее к второстепенным членам предложения — дополнениям^[19]: «Дополнение, отвечающее на вопрос именительного падежа, называется подлежащим, или ближайшим дополнением; — отвечающее на вопрос винительного падежа без предлога — прямым дополнением, на вопросы всех других падежей, а равно и винительного с предлогом, — косвенным дополнением»^[20]. Наличие и продуктивность бесподлежащных предложений выступало как доказательство справедливости такой оценки^[21]. Дмитревский ссылается на то, что в русском языке множество разрядов безличных предложений обходятся без подлежащего, что из личных предложений далеко не все нуждаются в подлежащем (ср. угостили; либо пан — либо пропал; мыслю, следовательно, существую и т. п.). Учёный пишет: «Сказуемое есть неограниченный властитель, царь предложения: если есть в предложении, кроме него, другие члены, они строго ему подчинены и от него только получают свой смысл и значение; если нет их, даже подлежащего, сказуемое само собой достаточно выражает мысль и составляет целое предложение. Иначе сказать: и само предложение есть не что иное, как сказуемое или одно, или с приданными ему другими членами»^[22].

Дмитревский в доказательство мысли, что подлежащее — не главный член предложения, а имеет те же свойства второстепенности, что и дополнение, ссылается на описанный Ф. И. Буслаевым синонимический параллелизм следующих пяти конструкций: мне хочется — я хочу; его громом убило — его гром убил; наехало гостей — наехали гости; слышно музыку — слышна музыка; впереди его проехано у богатыря — проехал богатырь^[23]. Свидетельством в пользу признания подлежащего дополнением кажется Дмитревскому наличие придаточных дополнительных предложений в функции подлежащего^[24].

Дмитревский готов считать своим единомышленником в вопросе о включении подлежащего в категорию дополнения даже А. А. Потебню: по словам этого учёного, синтаксический анализ и синтаксическая характеристика второстепенных членов предложения в традиционном языкознании явно недостаточны: «…второстепенных членов предложения нельзя подвести под рубрики согласования, управления и отсутствия того и другого»^[25]. Дмитревский принимает и разделяет взгляд Потебни на историческую изменчивость структуры предложения. Он считает, что «жизнь языка есть беспрерывное его изменение, которое есть необходимый результат бесконечно-разнообразной постройки предложения. Отсюда каждый член предложения пользуется для своего выражения не только этимологическою формою, изначально ему присвоенною, но и другими, получившими вследствие метафоризма языка, не изначальную, но новую синтаксическую службу»^[26].

Учение о подлежащем как о «дополнении» не привилось в русском синтаксисе и стало лишь знамением времени, как одно из проявлений борьбы с традиционными схемами формально-логической грамматики. Точка зрения Дмитревского вызвала решительные возражения со стороны Г. Миловидова^[27] и акад. Я. К. Грота^[28]. Миловидов в статье «Второстепенный ли член предложения подлежащее?», возражая Дмитревскому, доказывал, что «подлежащее больше, чем дополнение; его отношение к сказуемому причинное, а не дополнительное»^[29]. Помимо этого, отсутствие подлежащего в разных типах безличных, императивных и других предложений не свидетельствует о второстепенной роли подлежащего, «как не уменьшается значение сказуемого от того, что есть предложения и без сказуемых. Например, дитя видит жука и кричит: Жук!, жук! Разве это сказуемое? Или вы садитесь на извозчика и говорите: На Тверскую!, На почту!, В город! Это только обстоятельство, а между тем в нём целое предложение»^[30].

По итогам этой дискуссии, которая не поколебала «авторитета» подлежащего, школьно-логический синтаксис обогатился ещё одним разрядом придаточных предложений — подлежащным^[31].

Борьба с номинативизмом, то есть с признанием именительного падежа существительного единственной формой выражения «подлежащего», невольно повела к переоценке самой синтаксической категории подлежащего^[32].

По Дмитревскому, «смотря по природе сказуемого и самого языка», возникают и укореняются разные способы распространения или «дополнения» сказуемого. «Одно сказуемое требует прежде всего подлежащего, напр. свищет соловей, ветер; другое дополняется прежде всего родительным падежом, напр., не слышно песен на лугах, третье — дательным падежом, напр., жаль мне…; четвёртое — винительным падежом: читаю книгу; пятое — творительным падежом: запахло дёгтем; наконец шестое — предложным падежом: о пустяках не говорят. Не очевидно ли из этих примеров, что как для одного сказуемого ближайшее — подлежащее, так для другого ближайшее — какое-либо из дополнений и столь же важно для него, как подлежащее для первого. Значит, подлежащее играет столь же второстепенную роль в предложении, как и дополнение»^[33].

Придавая основное, господствующее значение сказуемому и сказуемости, Дмииревский склонен расширять объём понятия «глагольности», или «спрягаемости», которое рассматривается им как синоним «сказуемости». Например, по его мнению, под влиянием «метафоризма языка» в тех случаях, когда сказуемым служит имя без глагола, это имя получает «вербальную форму или спрягаемость и само в себе уже заключает признак настоящего времени» (ср. земля — планета). Дмитревский делает следующее обобщение: «Сфера именного сказуемого не исчерпывается принятым утверждением, что оно стоит непременно в именительном падеже. Довольно часты употребления имён и в косвенных падежах с предлогом и без предлога в значении сказуемого: спрягаемость этих форм очевидна и из того, что оне легко заменяются настоящими глаголами, к значению которых оне „перенесены“». Примеры этих сказуемых: «Это зло ещё не так большой руки»; «Он молодцом»; «Ты не в ударе»^[34].

Дмитревский останавливается на таком явлении, которое он называет «поглощением сказуемого во второстепенном члене предложения». Например, во фрагменте «Зима!.. Крестьянин, торжествуя, На дровнях обновляет путь…» сказуемое поглощается в подлежащем, в предложении «С чужого коня среди грязи долой» — в обстоятельстве места. Такие сказуемые не лишены свойства спрягаемости, и некоторые из них получили глагольное управление: долой меня, тебя… вон его, прочь от меня (как: ну его, на-те вам)^[35].

По Дмитревскому, предложения «Земля — планета» и «Земля есть планета» «не равнозначущи», хотя и синонимичны, то есть различие между ними не только стилистическое, но и структурно-грамматическое. Подлежащее управляется сказуемым, хотя и нередко согласует его с собою. Дмитревский пишет: «Подлежащее, находясь под управлением сказуемого, часто и само оказывает на него влияние, выражающееся в согласовании сказуемого с подлежащим»^[24]. Согласование сказуемого с подлежащим, по Дмитревскому, «не есть общее правило» (ср. «Пришли Иван с Петром»). Помимо этого, далеко не всегда согласование — признак зависимости. «Не станем же мы в следующем примере: Пришла знакомая, Марья Ивановна считать знакомая словом подчинённым Марья Ивановна — потому, что оно согласуется с последним в роде, числе и падеже; всякий разберёт так, что, наоборот, Марья Ивановна подчиняется слову знакомая и служит к нему приложением. Согласование сказуемого как с подлежащим, так нередко и с дополнением означает не главенство подлежащего, тем менее дополнения, а то, что флексивное сказуемое является со всеми атрибутами, ему необходимыми для аттракции второстепенных членов: являясь с признаками лица, рода, числа и даже падежа, оно как бы раскрывает объятия для тесного примыкания к нему второстепенных членов»^[36].