Вклад М. М. Великанова в изучение синтаксиса русского языка

Неудовлетворённость логико-синтаксическим учением о членах предложения, все шире распространяющееся убеждение, согласно которому ставшая стандартной схема выделения двух главных и трёх второстепенных членов предложения не отражает всего многообразия формально-грамматических и смысловых отношений между словесными частями предложения, сознание общей расплывчатости и неопределённости таких категорий, как обстоятельство, ощущение необходимости более тонкой дифференциации разных синтаксических отношений внутри таких членов предложения, как определение и дополнение, — все это подтолкнуло составителей русских грамматик, филологов-теоретиков и педагогов-практиков к детальному и углублённому изучению синтаксических и семантических связей между структурными элементами предложения, его разных типов^[2].

При этом связи между членами предложения изучаются не путём механического выделения словесных пар, не просто «синтагматически», а синтетически — с точки зрения структуры предложения. При таком изучении обнаруживается непоследовательность в разграничении дополнения и обстоятельства, дополнения и определения. Более того, вскрываются внутренние противоречия и внешние разногласия в толковании существа этих категорий. Выдвигается вопрос о способах сочетания и объединения логико-семантических признаков понятий «определение», «обстоятельство», а отчасти и «дополнение» с признаками грамматическими. Помимо этого, ещё сохранившиеся остатки учения о «сочинении слов», о формах и типах словосочетаний не всегда легко поддаются переосмыслению и переквалификации с точки зрения традиционной схемы членов предложения. Наконец, при углублённом исследовании и при расширении круга наблюдений все явственнее выступали такого рода связи между частями внутри предложения, которые явно не подходили под категории дополнения и обстоятельства (например, ничего, кроме проказ и ветра, на уме и т. п.)^[2].

В синтаксисе простого предложения Михаила Великанова^[3] предложение определяется и описывается со «смысловой, логической» точки зрения. По словам автора, «со стороны смысловой, логической, в предложении должно различать два члена, из скольких бы слов предложение ни состояло: Голодная лиса, обыкновенно называемая в баснях кумой (одно подлежащее), залезла в сад, в котором рделись кисти сочного винограда (одно сказуемое)». Тем самым «подлежащее и сказуемое предложения могут развиваться, осложняться присовокуплением речений, выражений и даже целых предложений, служащих пояснением предмета и его признака». Само собой разумеется, что в этих двух смысловых членах предложения есть опорные, господствующие слова, которые и рассматриваются обычно грамматикой как подлежащее и сказуемое в собственном смысле. «Слова в предложении, служащие для развития подлежащего (лиса) и сказуемого (залезла), называются вообще пояснительными словами». Они «сами по себе могут быть простыми или развитыми в целые предложения»^[4]. Вместе с тем эти пояснительные слова, по мнению Великанова, «сами по себе почти не имеют значения, но имеют таковое по присоединении к словам поясняемым, почему и называются второстепенными членами предложения, тогда как подлежащее и сказуемое именуются главными членами»^[5]. В соответствии со старой грамматической традицией среди пояснительных слов Великанов различает определения, или определительные слова, и дополнения, или дополнительные слова. «В строгом смысле, между определениями и дополнениями нет существенной разницы, потому что и те и другие служат для одной и той же цели: для обособления понятий», то есть для преобразования понятий из общих в частные, для их конкретизации (например, «стол» и «большой стол»). Помимо этого, определения и дополнения находятся в зависимости от поясняемых слов^[6].

Определения от дополнений отличаются «тем, что определения обособляют понятие о предмете, а потому и относятся к имени существительному, каким бы членом предложения оно ни было; дополнения же обособляют понятие о действии или о состоянии, вообще же о признаке, следовательно, относятся к предикативному прилагательному и глаголу»^[7].

Пояснительные слова «со своими поясняемыми (то есть определения со своими определяемыми, дополнения с дополняемыми), в отношении смысла составляют одно нераздельное целое: полезный + человек; пишу + письмо. Справедливость такого замечания можно подтвердить и тем, что иногда определение со своим определяемым и дополнение со своим дополняемым заменяются одним речением, хотя и несовершенно тожественным с заменяемою им группою слов: старый + человек = старик, богатый + человек = богач, праведный + человек = праведник; совершить + покупку = купить; производить + суд = судить и пр.»^[8]. К определениям относятся не только согласуемые прилагательное и сказуемое, но также все именные и даже глагольные пояснения существительного. При этом Великанов в соответствии с установившейся традицией от определений предлагает «отличать особый их вид — приложение»^[9]. Приложение «составляет точнейшее (то есть более точное) разъяснение какого-либо понятия». Выделяют определяющие и разъясняющие приложения. Определяющее приложение, в свою очередь, может быть слитным (даже соединиться с определяемым в одно сложное слово, например: «царь-колокол», «царевна-лягушка», «конёк-горбунок») или раздельным (например, «Святослав», «князь русский», «французский император Наполеон»). Раздельное приложение иногда соединяется со своим определяемым с помощью союзов («или», «то есть», «как», «именно» и др.), например: «Я люблю русских поэтов, особенно Пушкина». Разъясняющими Великанов называет такие обособленные приложения, которые «относятся к служебной или даже и к знаменательной части речи, выражающей понятие неопределённое, общее, с целью сделать его более определённым, частным»^[10]. «Напр. Мы, старики, уже нынче не танцуем (Пушкин). Где уже ему, старому, итти на войну! (Гоголь). Чуден Днепр и при тёплой летней ночи, когда все засыпает — и человек, и зверь, и птица (Гоголь). Есть дни: ни злоба, ни любовь, Ни жажда дел, ни к истине стремленье — Ничто мне не волнует кровь, И сердце спит и ум в оцепененьи (А. Плещеев). Там, за далью непогоды, есть блаженная страна (Языков)». По Великанову, разъясняющими приложениями должны быть признаны также уточнения типа «Живущая в болоте, под горой, лягушка на гору весной переселилась» (И. А. Крылов), «Зимой, ранёхонько, близ жила, Лиса у проруби пила в большой мороз» (И. А. Крылов)^[11].

Великанов, следуя до-буслаевской синтаксической традиции, различает среди дополнений два вида: «…одни из них весьма тесно соединены с дополняемыми, образуя вместе с ними одно понятие, вследствие чего такие дополнения чрез дополняемое имеют отношение и к предмету речи; другие из дополнений, приурочиваясь только к дополняемым, не находятся с ними в такой тесной связи, как первые, вследствие чего и не имеют отношения к подлежащему. Дополнения первого вида называются собственно дополнениями, дополнения же второго вида называются обстоятельствами или обстоятельственными словами»^[12]. К обстоятельственным словам относятся не только предложные и беспредложные именные конструкции, но также наречия. «Обстоятельственные слова суть требования, нужные для выполнения действия или состояния подлежащего», — отмечает Великанов^[13]. Это — обозначения места, времени, образа действия, причины, цели и уступления (то есть основания, из которого вытекает следствие, противоположное ожидаемому). Зависимость обстоятельственных слов от дополняемых, по Великанову, бывает двоякой: внутренняя (смысловая) и формальная (грамматическая). С точки зрения смысловой, «обстоятельственные слова всегда находятся в подчинении у своих дополняемых», но с формально-грамматической точки зрения многие из обстоятельственных слов «уже утратили свою зависимость от дополняемых слов» (например, «В молчаньи, рукой опершись о седло, // С коня он слезает угрюмый» (А. Пушкин))^[14].

Согласно Великанову, грамматически зависимыми могут быть признаны только обстоятельства места, выраженные формами существительного и сочетании с такими предлогами, «которые или по одинаковому корню, или по тождественному значению соответствуют представкам при дополняемых: выйти из дому, войти в комнату, переплыть через реку, сойти с горы и т. п.»^[15]. Так преломляется в изложении Великанова вопрос о ближайшем и далёком управлении, а также и о простом примыкании как особой форме зависимости. Представляет интерес мысль Великанова, согласно которой глагол или вообще предикат со своими непосредственными дополнениями (то есть с прямым и косвенным объектами) обычно составляет один синтаксический комплекс, который находится в ближайшем отношении к субъекту. При этом обстоятельственные слова, тяготея к предикату, не бывают столь тесно связаны с субъектом, как дополнения^[16].

Обнаруживается также своеобразное указание Великанова на гибридные типы обстоятельств. «Есть в русском языке выражения, которые, заключая в себе понятие о времени, вместе с тем обозначают причину и, наоборот, нередко обстоятельство условия близко к обстоятельству времени, что само собою понятно, ибо всякая причина возникает во времени. Потупя голову, в тоске („во время тоски“ или „с, от тоски“), ломая руки, Я в воплях, изливал души пронзённой муки (Пушкин). При хорошей погоде отправимся гулять»^[17].

Представляют интерес и наблюдения Великанова над синтаксической синонимии в способах и формах выражения определённой категории. «Как бы ни казалась лёгкой замена одной определительной формы другою, не следует забывать того, что язык производит такую замену форм не произвольно, а с целью строго определённой, чтобы оттенить разницу в смысле. Напр., речением умный в выражении умный человек назван вообще отличительный признак предмета без особенного ударения; определительною же формою ума в выражении человек ума обозначается такой признак предмета, который является в нём преобладающим; признак отменённый формою с умом в выражении человек с умом, является в предмете как бы непредвиденным. Определение мне в выражении он друг мне указывает на самую близкую связь лица говорящего с предметом, означенным существительным-определяемым; кроме того, форма мне придаёт речи большую живость. Между тем определительною формою мой в выражении он мой друг высказана лишь та мысль, что одно лицо находится в дружеских отношениях к другому, притом в последнем разбираемом выражении картинности речи не заключается»^[18]. Ср. у В. А. Жуковского: «О, где моя родня? Где близкий, где любимый?» и «Вот кто родня тебе, кто близкий, кто любимый»^[19].