Из записок по русской грамматике

Из предшествующих исследователей русской грамматики никто столь тесно не связал вопросы грамматики, языковой техники и речевого творчества с формами мышления и познания, как Потебня, который позднее следующим образом определил значение грамматических категорий в истории и практике умственной деятельности народа: «… отвечая на вопрос о причине такой-то формы нашего знания, нельзя миновать указания на образуемые и образующие формы языка, каковы слово, предложение, часть речи; ибо этими формами различно, смотря по языку и его поре, делится и распределяется всё мыслимое, доходящее до нашего сознания»^[4]. Собственно формы языка, при посредстве которых происходит закрепление и распределение всего содержания познавательной деятельности, — слово, предложение, часть речи — стали предметом философских обобщений и историко-лингвистических исследований Потебни. Причём именно на этих формах было сфокусировано внимание ведущих отечественных грамматистов 1860—1870-х годов, по поводу их в работах этого периода были высказаны наиболее противоречивые суждения^[1].

В 1885—1890 годах Потебня читал в Харьковском университете курсы, которые легли в основу практически готового к печати при жизни автора третьего тома «Из записок по русской грамматике», посвящённого циклу проблем «Об изменении значения и заменах существительного». Этот том, находившийся в тесной связи с содержанием двух предыдущих, увидел свет только в 1899 году. Потебня писал: «Из рассмотрения составных членов предложения я счёл возможным вывести, что в русском языке и других заметно: увеличение противоположности имени и глагола и стремление сосредоточить предикативность в глаголе на счёт предикативности имени; расширение области несогласуемых падежей (объекта) на счёт согласуемых (аттрибута) и увеличение разницы между существительными и прилагательными»^[5].

Именно с проблемы слова Потебня начинает теоретическое введение к своему труду. Как и В. П. Сланский, он критикует буслаевскую постановку проблемы слова, называя отрыв звука от значения её основным недостатком: в концепции Буслаева единство звука и значения — «не более единства дупла и птиц, которые в нём гнездятся»^[6]. Слово как творческий акт речи и познания, по Потебне, состоит не из двух элементов (звука и значения), а из трёх: звука (комплекса звуков), знака, или представления, и значения. «Звук в слове не есть знак, а лишь оболочка, или форма знака; это … знак знака». Знак покоится на значении предыдущего слова. Когда ребёнок, которого спрашивают, показывая на круглый матовый колпак лампы: «что это такое?», отвечает: «арбуз», то здесь «познание посредством наименования, сравнение познаваемого с прежде познанным. Смысл ответа таков: то, что я вижу, сходно с арбузом». «Из значения прежнего слова в новое вошёл только один признак, именно шаровидность. Этот признак и есть знак значения этого слова. Здесь мы можем назвать знаки и иначе: он есть общее между двумя сравниваемыми сложными мысленными единицами, или основание сравнения, tertium comparationis в слове»^[7]. Тем самым три структурных элемента — комплекс звуков, знак, или представление (признак шаровидности, общий арбузу и абажуру), предметное значение (абажур) — в слове «арбуз» оказываются налицо. «Знак в слове есть необходимая (для быстроты мысли и для расширения сознания) замена соответствующего образа или понятия, он есть представитель того или другого в текущих делах мысли, а потому называется представлением»^[8]. «Третий элемент слова — значение — не есть понятие и не есть обрез. Значение слова не заключает в себя всего содержания, связанного с соответствующим предметом или понятием. Иначе, например говоря о значении слова „дерево“, мы должны бы перейти в область ботаники, а по поводу слова „причина“ или причинного союза трактовать о причинности в мире»^[9].

Потебня пишет о типичном смешении двух разных пониманий значения слова — языковедческого и научно-энциклопедического («ближайшего» и «дальнейшего»). Несмотря на отсутствие в словах полноты содержания, свойственной понятию и образу, речь понятна, потому что «в ней есть определение места в мысли, где искать этой полноты, определение достаточно точное для того, чтобы не смешать искомого с другим». «Пустота ближайшего значения, сравнительно с содержанием соответствующего образа и понятия, служит основанием тому, что слова называются формою мысли». Такое понимание значения слова, особенно если бы оно было дополнено указанием на связь истории значений слов с историей общества, не потеряло своей ценности и для современного языкознания. «Ближайшее значение слова народно, между тем дальнейшее, у каждого различное по качеству и количеству элементов, — лично. Из личного понимания возникает высшая объективность мысли, научная, но не иначе, как при посредстве народного понимания, то есть языка и средств, создание коих обусловлено существованием языка»^[11].

Для Потебни вне речи слово как лексическая единица — лишь точка приложения множества осуществлённых в известной последовательности значений, однозвучный комплекс, в котором искусственно объединены посредством априорного отвлечения и сближения отдельные языковые формы (омонимы). Это собственно — «экстракт, сделанный из нескольких различных форм»^[12]. Концепция слова Потебни, исключающая принцип «многозначности», не позволяет говорить об истории значений одного и того же слова. В отличие от семантических теорий XX века, которые опираются на понятие системы языка, эта концепция не признаёт принципа тождества слова в истории лексических систем языка: «Предыдущее значение есть для нас значение не того слова, которое рассматриваем, а другого. Каждое значение слова есть собственное и в то же время каждое, в пределах нашего наблюдения, — производное, хотя бы то, от которого произведено, и было нам неизвестно»^[13]. Опираясь на своё понимание семантики слова, Потебня намечает важные задачи историко-лексического и историко-этимологического исследования. Грамматическая характеристика слова приводит учёного к необходимости выяснения понятия «грамматических форм», «форм этимологических и синтаксических»^[14].

В грамматической полемике 1850—1870-х годов активно дискутировался вопрос о структуре слова, о его значении и грамматической форме; единого мнения здесь не было. Тезисы о формах слова, о слове как предмете морфологического и синтаксического исследования характеризовались противоречивостью^[15].

Слово в русском языке включено в систему грамматических категорий, которые определяют грамматический строй языка. «Говорить на формальном языке — значит систематизировать свою мысль, распределяя её по известным отделам»^[16]. Каждое слово «носит на себе печать определённой грамматической категории»^[17]. Слово заключает «указание на известное содержание, свойственное только ему одному, и вместе с тем указание на один или несколько общих разрядов, называемых грамматическими категориями, под которые содержание этого слова подводится наравне с содержанием многих других. Указание на такой разряд определяет постоянную роль слова в речи, его постоянное отношение к другим словам, его грамматическую форму»^[18]. Кроме слов с вещественным лексическим значением, в русском языке есть слова иного типа, «которые не имеют своего частного содержания и не бывают самостоятельными частями речи. Вся суть их в том, что они служат указателями функций других слов и предложений»^[19]. Это чисто грамматические, служебные слова (предлоги, союзы, частицы). Потебня подчёркивает, что его деление слов на лексические и служебные не совпадает с буслаевским и давыдовским. Отнеся к служебным словам без разбора числительные, местоимения, местоименные наречия и вспомогательные глаголы, Буслаев тем самым смешал формальность с отвлечённостью^[20].

Переходя к обсуждению вопроса, «по чему узнаётся присутствие грамматической формы в данном слове», Потебня указывает на то, что только изменение звука не может свидетельствовать о присутствии новой грамматической формы, как и нового вещественного значения. Частотны случаи, когда грамматические формы не имеют в данном слове никакого звукового обозначения. Грамматические формы и категории, согласно учению Потебни, связаны со всем грамматическим строем языка, со всей его семантической структурой. «Нет формы, присутствие и функция коей узнавались бы иначе, как по смыслу, то есть по связи с другими словами и формами в речи и языке»^[21]. Слова, которые по внешности, по своему морфологическому составу кажутся бесформенными, на самом деле являются «словами с совершенно определённой грамматическою функцией в предложении»^[22]. Так, в русском языке у слов мужского рода, которые принадлежат к категории неодушевлённости, формы именительного и винительного падежей совпали. Однако это не означает, что «в сознании исчезла разница между падежём субъекта и падежём прямого объекта»^[23]. «Мысль в формальном языке никогда не разрывает связи с грамматическими формами: удаляясь от одной, она непременно в то же время создаёт другую. Синтаксические отношения формы всегда согласны с нею самою: она ведь и узнаётся по этим отношениям»^[24]. Тем самым грамматические категории могут выражаться не только формальными элементами слова, но и его синтаксическими, его семантическими функциями в речи, иногда «более тонким средством», именно «местом, которое занимает соответствующее слово или форма в целом, будет ли это целое речью или схемою форм»^[25].

Принцип системности языка, понятия синхронии и диахронии (синтаксической и этимологической точек зрения) в их взаимосвязанности уже предполагаются концепцией Потебни. В этом отношении Потебня как бы предсказывает направления общелингвистических и грамматических обобщений А. А. Шахматова, с одной стороны (в утверждении соотносительности и связи элементов языковой структуры), и И. А. Бодуэна де Куртенэ и Л. В. Щербы, с другой стороны^[26].

Слово, по Потебне, «в каждый момент своей жизни есть один акт мысли. Его единство в формальных языках не нарушается тем, что оно относится разом и нескольким категориям, напр. лица, времени, наклонения. Невозможно совмещение в одном приёме мысли лишь двух взаимно исключающих себя категорий»^[27]. С этим связан ряд ошибочных положений Потебни о невозможности совмещения или сосуществования разных грамматических значений в одной форме — все эти идеи тесно связаны с общей субьективно-идеалистической направленностью лингвистических установок Потебни. Вместе с тем это не помешало Потебне высказать и обосновать важное положение о соотносительности и внутренней связанности форм в составе парадигм склонения и спряжения. «Без своего ведома говорящий при употреблении слова принимает в соображение то большее, то меньшее число рядов явлений в языке… — когда я говорю: „я кончил“, то совершенность этого глагола сказывается мне не посредственно звуковым его составом, а тем что в моём языке есть другая подобная форма „кончал“, имеющая значение несовершенное»^[28].

Согласно Потебне, в языке всё оформлено. «Язык есть… форма мысли, но такая, которая ни в чём, кроме языка не встречается»^[29]. «Формальность… свойственна всем языкам, все равно, имеют ли они грамматические формы или нет»^[9]. «Содержание языка состоит лишь из символов внеязычного значения и по отношению к последнему есть форма». «Формальность языка есть существование в нём общих разрядов, по которым распределяется частное содержание языка одновременно с своим появлением в мысли»^[30]. Данные общие разряды, иначе формальные категории языка, не совпадают с логическими категориями мышления: грамматических категорий «несравненно больше, чем логических». Грамматические категории, которые формируют грамматический строй, различаются по языкам. Эти «индивидуальные различия языков не могут быть понятны логической грамматике, потому что логические категории, навязываемые ею языку, народных различий не имеют»^[31]. Потебня выдвигает принцип, противоположный тому, из которого исходила «логическая грамматика» предшествующей эпохи: «Грамматика ничуть не ближе к логике, чем какая-либо из прочих наук»^[29].

Грамматические формы и категории, согласно учению Потебни, связаны со всем грамматическим строем языка, со всей его семантической структурой. «Нет формы, присутствие и функция коей узнавались бы иначе, как по смыслу, то есть по связи с другими словами и формами в речи и языке»^[21]. Слова, которые по внешности, по своему морфологическому составу кажутся бесформенными, на самом деле являются «словами с совершенно определённой грамматическою функцией в предложении»^[22]. Так, в русском языке у слов мужского рода, которые принадлежат к категории неодушевлённости, формы именительного и винительного падежей совпали. «Но это нисколько не значит, что в сознании исчезла разница между падежём субъекта и падежём прямого объекта»^[23]. «Мысль в формальном языке никогда не разрывает связи с грамматическими формами: удаляясь от одной, она непременно в то же время создаёт другую. Синтаксические отношения формы всегда согласны с нею самою: она ведь и узнаётся по этим отношениям»^[24]. Тем самым грамматические категории могут выражаться не только формальными элементами слова, но и его синтаксическими, его семантическими функциями в речи, иногда «более тонким средством», именно «местом, которое занимает соответствующее слово или форма в целом, будет ли это целое речью или схемою форм»^[25].

По Потебне, разделение форм на этимологические и синтаксические «выражено сбивчиво и понимается ошибочно». Разграничение форм этимологических и синтаксических зависит от понимания деления грамматики на основные отделы. «Будет ли перед нами вещественное, или формальное значение слова, мы равно а) или определяем его, что возможно только из контекста, из сочетания его с другими — точка синтаксическая; или б) изыскиваем путь, которым язык дошёл до этого значения — точка этимологическая»^[32]. Отвергая антиисторическое представление Буслаева о том, что «все языки (то есть флексивные) с течением времени теряют или же искажают этимологические формы» и что недостаток их восполняется формами «синтаксическими», отвлечённо-логическими, что позднейший синтаксис основывается не на первоначальной этимологической форме, а на отвлечённом понятии, ею выражаемом, Потебня выдвигает тезис: «… этимология и синтаксис относятся друг к другу как история и описание современного состояния; последнее объясняется первым»^[24].

Для Потебни в сфере грамматики синтаксис имеет центральное значение. Понятие синтаксической системы языка у Потебни сочетается с понятием общего смыслового контекста речи и шире — языка. Речь «вовсе нетождественна с простым или сложным предложением… Она есть такое сочетание слов, из которого видно, и то… лишь до некоторой степени, значение входящих в него элементов»^[33].

Потебня выдвинул два основных принципа понимания и исследования синтаксических явлений^[34]:

• принцип исторической изменчивости синтаксических категорий и, соответственно, принцип историзма в осмыслении современной синтаксической системы;
• принцип структурной взаимосвязанности всех основных грамматических категорий — слова, части речи, члена предложения и предложения.

Предложение — это основная организационная ячейка речи. Оно должно изучаться с точки зрения его формально-грамматической структуры^[35]. Единство и целостность речи как основной единицы языка базируются на структуре предложения. «Существенный признак предложения в наших языках состоит в том, что в предложение входят части речи; если их нет, то нет и нашего предложения»^[36]. Члены предложения и части речи соотносительны. Определение членов предложения, по мнению Потебни, «может быть удовлетворительно только в случае, если будет вместе с тем определением частей речи», функция которых — быть соответствующими членами предложения^[37].

Простейшее предложение русского языка «заключает уже в себе грамматическую форму, оно появляется в языке вместе с нею»^[38]. Грамматические формы и категории как возникают и изменяются в предложении, так и организуют и изменяют само предложение. Если предложение — сложный продукт языкового синтеза, то и грамматические категории, будучи тоже следствием синтеза, в то же время «имеют синтез своею грамматической функцией»^[17].

Грамматических категорий значительно больше, чем логических. «Грамматическое предложение вовсе нетождественно и непараллельно с логическим суждением… Совершенное, то есть вполне согласное с требованиями языка предложение может соответствовать не логическому суждению, а только одному понятию, содержание коего, конечно, разложимо в суждение». При этом в простом предложении может содержаться несколько суждений, поскольку не только каждая пара членов предложения, но даже и один член предложения может соответствовать одному и более суждению^[22]. Подчинение грамматики логике ведёт к смешению и отождествлению различных явлений языка. Логическая грамматика не признаёт, что «языки различны между собой не одной звуковой формой, но всем строем мысли, выразившимся в них». Эта идея, по Потебне, — основа нового языкознания. Логическая и грамматическая правильность принципиально различны, и грамматика «ничуть не ближе к логике, чем какая-либо из прочих наук»^[39].

Потебня отрицательно относится к установившемуся приёму определения членов предложения на основании смысловых отношений между составными частями предложения. «Здесь под значением может разуметься лишь нечто неграмматическое и даже вовсе неязычное». Между тем, «значение слов, как членов предложения, формально и, как такое, сказывается в синтаксическом употреблении, есть само это употребление»^[37]. С этой точки зрения особенно несостоятельным является буслаевское рассмотрение второстепенных членов предложения «в двояком отношении: 1) по синтаксическому употреблению и 2) по значению»^[40]. При этом «синтаксическое употребление» — в понимании Буслаева — не может привести к точному разграничению второстепенных членов. Отличая определение от дополнения по признаку согласования и управления, Буслаев сводит согласование и управление к понятиям уподобления и зависимости^[41].

Потебня старался обнаружить наиболее выразительные тенденции развития русской синтаксической системы, особенно в кругу простого предложения. По Потебне, такой доминирующей тенденцией в первую очередь является увеличение противоположности имени и глагола, стремление сосредоточить предикативность в глаголе. Этот тезис иллюстрируется и доказывается историей причастия, «формы промежуточной между именем в тесном смысле и глаголом». Причастия, как установил Потебня, в «древнем языке» могли иметь такую степень самостоятельности и предикативности, какая в новом возможна лишь в личном глаголе и отчасти в инфинитиве^[42].