Фортунатов, Филипп Фёдорович

Родился 2 (14) января 1848 года в семье инспектора Вологодской гимназии Фёдора Николаевича Фортунатова. Мать умерла, когда Филиппу было девять лет. Начальное образование получил дома. Поступил в Олонецкую губернскую гимназию (1858). Из-за переезда вместе с отцом в Москву (1863), окончил в 1864 году 2-ю Московскую гимназию^[1] — с серебряной медалью^[2].

Затем учился на историко-филологическом факультете Московского университета (1864—1868). Интерес к языкознанию возник под влиянием старшего брата — Евгения Фёдоровича который готовился к занятию кафедры славянских языков Московского университета, но умер в 1866 году^[2]. Университетский курс окончил первым кандидатом и был оставлен на кафедре сравнительного языкознания на два года для приготовления к профессорскому званию.

Готовясь к магистерским экзаменам, начал изучение литовского языка и продолжал много лет и летом 1871 года вместе с В. Ф. Миллером выехал в Сувалкскую губернию, где они собирали литовские сказки и песни (песни были напечатаны в 1872 году в «Известиях» Московского университета). После сдачи магистерского экзамена был на два года отправлен в заграничную командировку — стажировался в Германии (у Курциуса и Лескина) и Франции (у Бреаля) (1872—1873). В Британском музее он работал над рукописями Вед и после возвращения подготовил диссертацию («Sāmaveda». — М., 1875), которая, кроме лингвистического исследования ведийского языка, содержала часть Самаведы (дотоле неизданную) с русским переводом, введением, комментарием и приложением «Нескольких страниц из сравнительной грамматики индоевропейских языков».

В 1875 году после защиты диссертации был избран доцентом по кафедре сравнительной грамматики индо-европейских языков Московского университета и более двадцати пяти лет (1876—1902) занимал кафедру сравнительного языковедения (в 1874—1876 годах он также преподавал греческий язык в гимназии Креймана). В 1884 году по ходатайству Московского и Киевского университетов был удостоен степени доктора сравнительного языковедения без защиты диссертации (honoris causa) и был утверждён экстраординарным профессором Московского университета по кафедре сравнительного языковедения и санскритского языка; с 1886 года — ординарный профессор; с 1900 года — заслуженный профессор Московского университета. Читал в университете курсы индоевропеистики и общего языкознания.

В 1898 году был избран в члены Академии наук и в 1902 году, оставив работу в Московском университете, стал штатным академиком Петербургской академии наук, — работал в Санкт-Петербурге в Отделении русского языка и словесности академии, занимаясь исследовательской и издательской деятельностью^[2].

• Доктор сравнительного языковедения (1884),
• член-корреспондент (1895) Петербургской академии наук^[3],
• Ординарный академик Петербургской академии наук вне штата (1898)^[2],
• Заслуженный профессор Московского университета (1900)^[4],
• Почётный член Московского университета (1902)^[4],
• Действительный (штатный) член Петербургской академии наук (1902)^[2],
• Иностранный член Сербской академии наук и искусств (1907)^[5],
• Действительный член Финно-угорского общества, Гельсингфорс (1911),
• Почётный доктор Норвежского университета, Христиания (1911).

Умер и похоронен в деревне Косалма под Петрозаводском, где регулярно с 1895 года проводил летние месяцы.

Жена — Юлия Ивановна Фортунатова (1860—1921), похоронена в Косалме рядом с могилой мужа. Приёмная дочь — Анастасия Михайловна Башова (?—1962), умерла в Косалме, похоронена на кладбище деревни Царевичи^[6].

В наследии Фортунатова выделяются две части: индоевропейские исследования и исследования по общей теории грамматики; в обе эти области он внёс существенный для своего времени вклад.

Как индоевропеист Фортунатов был последователем приверженцев методологии и концепции младограмматиков, у виднейших представителей которых он учился в Германии; он может считаться первым крупным российским младограмматиком. Наиболее известны исследования Фортунатова в области индоарийской и балтославянской исторической фонетики, и в особенности балтославянской исторической акцентологии, которую он начал изучать один из первых. Его именем названы два звуковых закона: «закон Фортунатова», описывающий условия возникновения древнеиндийских ретрофлексных звуков, и известный «закон Фортунатова-де Соссюра» (независимо сформулированный также Ф. де Соссюром), относящийся к балтославянской исторической акцентологии и описывающий эволюцию одного из типов ударения в балтийских и славянских языках.

В ряде работ (но в основном в лекциях «московского» периода его деятельности) Фортунатовым были высказаны оригинальные теоретические взгляды по общей морфологии. Они касаются прежде всего таких понятий, как грамматическая форма, словоизменение, словообразование и формообразование, а также классификации частей речи. Фортунатов обратил внимание на различие грамматических и неграмматических значений и на особый характер выражения этих значений в языках флективного типа; к Фортунатову восходит также популярное в отечественной грамматической традиции противопоставление «словоизменения» и «формообразования», а также «синтаксических» и «несинтаксических» грамматических категорий (использовавшееся позднее в той или иной степени в исследованиях П. С. Кузнецова, Р. И. Аванесова, А. И. Смирницкого и др.). Он особенно подчёркивал роль морфологических (или «формальных» — откуда называние его школы) коррелятов языковых значений и, в частности, предложил нетрадиционную классификацию частей речи, основанную практически только на морфологических критериях.

При анализе взглядов Фортунатова следует учесть, что они не были сформулированы им в целостном виде и во многом реконструируются на основе анализа отдельных примеров и текстов лекций; не все работы Фортунатова опубликованы даже в настоящее время. С другой стороны, идеи Фортунатова, высказанные им на протяжении 25 лет преподавания, оказали значительное влияние на последующее поколение российский лингвистов и во многом подготовили почву для появления российского структурализма в лице Н. С. Трубецкого и Р. О. Якобсона (последний, в частности, особенно ценил Фортунатова и много сделал для его памяти). Непосредственными учениками Фортунатова являются А. А. Шахматов, В. К. Поржезинский, Д. Н. Ушаков, Н. Н. Дурново и др. И как историк языка, и как теоретик Фортунатов всю жизнь оставался приверженцем «строгих» методов; его своеобразный научный стиль, сочетавший глубину и точность с сухостью и некоторой тяжеловесностью изложения, также оказал большое влияние на последующие поколения лингвистов, в особенности тех, кто желал дистанцироваться от филологической традиции «виноградовской школы».

В синтаксисе Фортунатов оказывается ближе всего к младограмматикам, в частности к Герману Паулю, который, следуя во многом за немецким лингвистом и психологом Вильгельмом Вундтом, основывается на психологическом представлении предложения как образующегося в речевой деятельности с активным участием говорящего и ориентацией на слушающего. В «Принципах истории языка» Пауль писал: «Предложение является выражением, символом того, что в психике говорящего произошло соединение нескольких представлений или групп представлений, а также средства возбуждения в психике слушателя такого же соединения тех же самых представлений»^[7]. Между этим определением предложения и традиционным его пониманием в логико-грамматической школе как «суждения, выраженного словами» (Ф. И. Буслаев) мало общего. Вслед за Г. Штейнталем Пауль вводит понятие психологического подлежащего, которым является «та совокупность представлений, которая с самого начала имеется в сознании говорящего (думающего) и к которой затем присоединяется другая совокупность — психологическое сказуемое»^[8]. При этом психологическое сказуемое «является более важным элементом, вносимым нечто новое, и поэтому на него всегда падает сильное ударение»^[9]. Психологическое подлежащее, представляя собой «нечто само собой разумеющееся, в некоторых случаях может и не получать специального языкового выражения, легко восстанавливаясь из контекста или ситуации речи»^[10]. В этих мыслях научная мысль начинает движение в направлении к важнейшему понятию функционального синтаксиса — актуальному членению (тема-рема). Оно было описано позже чешским лингвистом Вилемом Матезиусом, но исходные мысли высказывались ещё Паулем^[11][12].

Будучи последовательным сторонником психологизма, Фортунатова также оперирует понятием психологического суждения, в котором тоже возникает психологическое подлежащее и психологическое сказуемое: «Подлежащим в суждении становится то представление, от которого отправляется процесс суждения», образуя первую часть мысли; «в сказуемом суждении заключается представление того, что мыслится о предмете мысли»^[13]. Как и Пауль, он предостерегает от смешения этих психологических понятий с собственно грамматическими. О типичной ошибке школьного преподавания он писал: «Школьная грамматика учит, что подлежащее в предложении есть предмет, о котором говорится в предложении, а сказуемое — то, что говорится о подлежащем. <…> хотя такое определение подлежащего и сказуемого вовсе не касается грамматической стороны частей этих предложений, а имеет в виду части суждения [психологического], выражающегося в предложении в речи»^[14].

При этом Фортунатов идёт дальше Пауля. Для него является очевидным, что психологическое основание для предложения как для грамматической единицы языка, грамматической формы мысли оказывается зыбким, так как, например, даже в столь простом предложении «Чайка летит» с учётом различного интонирования или порядка слов заключено не одно, а два возможных психологических суждения: «Чайка летит» с совпадением психологического и грамматического членения и «Чайка летит» («Летит чайка»), где грамматическое подлежащее становится психологическим сказуемым и наоборот. Это говорит о том, что если в решении вопроса о словесном знаке и о форме слова психологическое основание помогало Фортунатову уяснить изучаемые явления, то при переходе от морфологии к синтаксису положение изменилось, поскольку реализуемое в речи психологическое суждение не могло служить надёжной формальной основой для интерпретации предложения как центральной единицы синтаксиса. Сложность предложения, одновременно принадлежащего и языку (своей структурой), и речи (своей коммуникативной функцией), привела учёного к парадоксальному решению проблемы^[12].

В поисках опоры Фортунатов обращается всё к тому же понятно формы, но теперь уже формы словосочетания. Он пишет: «Словосочетанием я называю такое целое, которое образуется сочетанием в мышлении, а потому и в речи одного цельного полного слова с другими целыми полным словом как с частью в предложении»^[15]. Словосочетание (вне зависимости от передаваемой мысли) чётко выделяет в своём составе формально самостоятельную и формально несамостоятельную части, получающие каждая собственную грамматическую форму в зависимости от вида связей слов внутри словосочетания. Это даёт возможность говорить о форме словосочетания как о чём-то настолько определённом и объективно существующем в языке, что позволяет поставить именно его в центр синтаксиса. Тем самым главной, исходной синтаксической единицей у Фортунатова и его последователей становится словосочетание, а предложение выводится уже из него. Словосочетание может быть законченным, если его части сочетаются друг с другом как одна часть психологического суждения с другой (мяч красный), и незаконченным, если такое соответствие отсутствует (красный мяч). Согласно Фортунатову, именно «законченное словосочетание представляет собою полное предложение»^[16], и части его образуют грамматическое подлежащее (формально самостоятельная часть) и грамматическое сказуемое (формально несамостоятельная часть, которая «заключает в себе форму сказуемости»^[17]). Идеальным носителем сказуемости признаётся глагол. Фортунатов утверждает, что «законченное грамматическое словосочетание [то есть предикативное сочетание] и предложение полное — синонимы в языкознании»^[16]. Тем самым сама идея сказуемости-предикативности родилась именно из пристального анализа словосочетания как возможной базы предложения^[12].

В будущем на этой основе А. М. Пешковский разовьёт своё учение о сказуемости как главном признаке предложения, который может получить различное, а не только глагольное языковое оформление, А. А. Шахманов — учение о предикативности, которое положено в основу современной теории предложения^[12].

• Фортунатов Ф. Ф. О происхождении глаголицы. — СПб., 1903.
• Фортунатов Ф. Ф. Избранные труды. Т. I—II. — М., 1956.

Именем Ф. Ф. Фортунатова названа одна из улиц Петрозаводска^[18].

На здании бывшей Олонецкой мужской гимназии (ныне Музей ИЗО) в Петрозаводске, установлена памятная доска в честь академика^[19].

В Косалме сохранилась могила академика, являющаяся памятником истории федерального значения.  Объект культурного наследия № 1010045000№ 1010045000. В 2020—2022 году проведена реконструкция кладбища в Косалме, установлен новый памятник, автор — скульптор Александр Ким^[20].