Вклад А. В. Добиаша в изучение синтаксиса

Добиаш писал о необходимости полностью отказаться от учения «о членах предложения»^[15]. Понятия «подлежащее» (субъект), «сказуемое» (предикат), «определение» (атрибут) и «дополнение» (объект), используемые при обозначении членов предложения, по мнению Добиаша, для истинного синтаксического исследования были вовсе избыточными, поскольку «определение» и «дополнение» — распространение не каких-либо частей предложения, а скорее распространения частей речи: «определение» — распространение существительного, «дополнение» — глагола, в какой бы части предложения эти части речи ни использовались^[16]. Добиаш приходит к мысли, что неопределённость и разнообразие грамматических форм выражения логических подлежащего и сказуемого делают эти логические категории в их традиционном понимании «ненужными для синтаксиса». Как следствие, более правильным и целесообразным вслед за Дисколом положить в основу исследования структуры речи категории «частей речи», а не «членов предложения»^[17]. Там, «где наши синтаксисты находят сказуемое да подлежащее, Аполлоний, с своей стороны, толкует» о морфологических категориях: «о личных глаголах, об именительном падеже при личных глаголах» и т. п. «Аполлонию термины подлежащее и сказуемое совершенно неизвестны»^[18]. Добиаш склоняется к тому мнению, что в беккеровском понимании эти понятия скорее «замаскировывают систему синтаксиса, чем содействуют её прозрачности»^[19].

Всестороннее освещение вопрос об отношении членов предложения и частей речи получил лишь в советском языкознании — и в работе И. И. Мещанинова «Члены предложения и части речи» (1946)^[15].

Добиаш устанавливает лишь два отдела синтаксиса^[20]:

• учение о семантической природе частей речи, об их синтаксических функциях и об основанных на них типах предложения;
• учение о других типах высказываний и предложений, образуемых не формами частей речи, а интонацией и т. п., а также учение о сложных «сочетаниях слов», то есть о сложных синтаксических единствах, выходящих за пределы простого предложения, об их конструктивных элементах: о порядке слов, мелодии, ритме, паузах, темпе и т. п.

Добиаш желал построить теорию предложения на основе семасиологии частей речи и их форм. Грамматист, который разрабатывает синтаксис на семасиологических основаниях, по его мнению, «должен установить способность разных разрядов слов распространять свой смысл разными формами сочетаний с другими словами»^[21]. Добиаш смешивает вопрос об образовании словосочетаний и синтагм с вопросом об образовании предложения. В борьбе с традиционным формально-логическим синтаксисом он не доходит до отрицания грамматической природы предложения, однако стремится вывести её только из семантики частей речи и их синтаксических функций^[22].

Согласно Добиашу, при распределении слов на части речи основным критерием должно служить их значение и «способность то вызывать к себе новые слова, то быть вызываемыми другими словами»^[23]. Слова отдельных разрядов представляют систему форм, наделённых разными синтаксическими функциями и группирующихся около одного лексического центра (к примеру, имена, глаголы, местоимения). Например, в синтаксисе должно быть определено разнообразие синтаксических функций падежных форм имени. При синтаксическом рассмотрении именительного падежа обращает на себя внимание его синтаксически изолированное употребление «не только в языке детей, но и в языке взрослых», «когда взрослые знакомят нас с перечнем предметов, не успев ещё окончательно формулировать мысли своей об этих предметах, — одним словом, в тех случаях, где мы в речи не задаёмся ничем другим, кроме того, чтобы назвать предметы подходящим к ним именем»^[24]. При изучении синтаксических функций падежей важно также вникать в характер соответствий и взаимодействий «между требованиями распространяемых падежами слов и между эначением распространяющих эти слова падежей»^[25]. То есть при построении синтаксиса неправильно упускать взаимодействия лексических и грамматических значений слов и вообще всей широкой области лексико-синтаксических отношений^[22].

Согласно Добиашу, если подставить под различение имён предметных и качественных признанное различие категорий существительного и прилагательного, здесь синтаксические возможности прилагательных также будут очевидны. Ведь прилагательные «выражают что-то такое, что мыслимо не само по себе, а только на известном предмете, требующем, в свою очередь, особого выражения в речи»^[26]. Следовательно, они образуют в сочетании с существительными согласованные единства. В таких случаях часто «распространяющее со своим распространяемым [прилагательное с существительным] составляют одно целое, и уже к этому целому прибавляется новое распространение (напр., нервная система или центральная нервная система)»^[27]. С другой стороны, иногда «задача речи заключается именно в присуждении какого-нибудь качества или свойства предмету», и в таких случаях «соединение имени прилагательного с определяемым существительным может представить собою что-то синтаксически законченное»^[28].

Согласно первоначальному представлению Добиаша, по своей способности образовать цельную речь, по своему синтаксическому весу, по многообразию своих форм и функций в системе частей речи центральное место занимает глагол, анализу грамматических категорий которого (глагольные формы лица, времени, залога, вида, наклонения) учёный отводит отдельное место^[28]. Почти ни одна речь не может обойтись без личного глагола, тогда как сам личный глагол может один выразить полную речь, не привлекая к себе других слов. Поэтому личный глагол, согласно Добиашу, является высшею частью речи, не завися ни от чего, а напротив, подчиняя все остальное себе. «Такому положению в речи личный глагол обязан, между прочим, способности своей видоизменяться по наклонениям. Наклонениями личного глагола можно выразить оттенки главной цели речи (то есть суждения), разделяющиеся на познавательный и желательный. Оба эти оттенка, впрочем, поддерживаются и дополняются тем, что к личному глаголу прибавляется несклоняемое (слово), а именно его подразряд: „наклонительные частицы“»^[29].

От личного глагола Добиаш отделяет как особые части речи по своеобразию их синтаксических функций глагольное имя и причастие. Помимо имени (существительного и прилагательного), глагола, счётных слов и местоимения, учёный признаёт также две части речи: междометие и несклоняемые слова. Ведь «кроме личного глагола может в простой речи встретиться ещё другое начало распространений: это — междометие и звательный падеж, которые отделены от остальной речи паузою»^[30]. Категорию несклоняемых слов Добиаш противопоставляет традиционному делению слов на наречия, частицы и предлоги. Вопрос о союзах учёный считает мало исследованным, однако склонен допускать наличие особого разряда служебных слов—союзов, которые играют важную роль в сложной речи. В категории предлогов, согласно Добиашу, смешиваются два синтаксически разнородных класса слов: префиксы падежных форм имени и несклоняемые слова, нередко именные (типа «кругом», «вдали»). По мнению учёного, предлоги можно «вычеркнуть из частей речи», поскольку «то, что мы называем предлогами, перешло бы тогда отчасти к именным несклоняемым, отчасти к префиксам падежных форм»^[31]. В категории несклоняемых слов, по Добиашу, особенно выделяются два разряда: именные несклоняемые места, времени, способа и степени, а также наклонительные частицы"^[32]. Наклонительные (модальные) частицы усложняют значения глагольных наклонений. Они служат для выражения тонких н многообразных оттенков отношения высказывания и действительности. К наклонительным частицам относятся также отрицания^[33].

Суммируя выводы из своего учения о частях речи и их синтаксическом распространении, Добиаш развивает «теорию о построении простого, не прибегающего к союзам предложения»^[34].

Добиаш утверждает принцип органической связи слова и предложения. Учёный согласен с положением, согласно которому «поименование предмета ли, качества ли или действия по главной какой-нибудь черте есть, в сущности, предложение. Когда я, замечая предмет, поименовываю его, то я решаю целую законченную задачу произнесением одного слова, так как это слово и есть само имя того, что я хотел поименовать»^[35]. Однако наряду с такого рода однословными назывными — глагольными и именными — предложениями, как отражение поздней ступени развития языка, выработались разные типы осложнённых, распространённых, формальных предложений, которые состоят из группы слов или сочетаний групп слов.

Выпадая из предложения, слова сохраняют в своей структуре, в своих формах следы спаек с другими словами в составе целого. Согласно Добиашу, в синтаксисе внимание прежде всего должно быть обращено на приспособленность словесных спаек к тому, чтобы «материал», облепленный этими спайками, мог создать новое «строение»^[37]. По этим спайкам синтаксист должен сначала сгруппировать слова — заняться семасиологией частей речи как разрядов слов и их форм, а также выяснить их конструктивные возможности, их роль в организации предложения. В отечественной лингвистике эту проблему выдвинул А. А. Потебня, однако, по мнению Добиаша, группировка частей речи у него «очень уж не подробная», Потебня так перемешал вопрос о частях речи с вопросом о членах предложения, что в результате получилась противоречивая картина грамматических соотношений в строе языка. «Априористическое» внесение в синтаксис «членов предложения» помешало Потебне полно разобраться в их грамматических функциях^[38].

Согласно Добиашу, к пониманию структуры предложения должен привести углубленный семантико-грамматический анализ частей речи, их форм и функций. По мнению Добиаша, одной семасиологией частей речи и их форм, даже при достаточной разработке всего этого круга проблем, область синтаксиса не может быть исчерпана. Не все типы предложений и более сложных синтаксических единств могут быть отсюда выведены^[39].

Антон Вячеславович Добиаш надеялся найти разрешение синтаксических проблем в возрождении некоторых идей античной грамматики и в самостоятельном их развитии. Однако он не увидел в языке других категорий и форм синтаксического выражения, кроме предложения и частей речи. Понятия «словосочетание», «синтагма» не были включены в концепцию Добиаша, понятие «члены предложения» представлялось ему неясным, связанным с логической грамматикой. Помимо этого, борьба с абстрактной, логической теорией предложения велась Добиашем с позиций формальной же грамматики. Отказавшись от беккеровской схемы синтаксиса, он не обратился к историческому и сравнительно-типологическому языкознанию. Поэтому в его работах обнаруживаются многие неясности в понимании структуры предложения, в разграничении типов предложений, в описании элементов. В этом — главный недостаток синтаксической концепции Добиаша^[40].

Добиашу не удалось создать теории предложения или словосочетания. С его именем не связано представление о своеобразном русском синтаксическом направлении. Современники, которые критиковали Добиаша с позиций формального сравнительно-исторического индоевропейского языкознания, упрекали его в эмпиризме и антиисторизме, признавали его отсталым лингвистом. Академик В. Виноградов отмечал: «Действительно, в теории предложения у Добиаша очень много противоречий. И тем не менее в синтаксических трудах А. В. Добиаша есть свежие, оригинальные мысли. Самые методологические ощибки Добиаша очень поучительны»^[4].

Широкому распространению синтаксических идей Добиаша мешал также тяжелый и не всегда понятный язык его филологических исследований. К. Люгебиль, разбирая труд Добиаша о «Синтаксисе Аполлония Дискола», отметил, что «по тяжелому изложению он едва ли найдет много читателей»^[41]. Эта непонятность изложения, по мнению Люгебиля, отчасти вызывалась «старанием автора во всяком случае передать свою мысль во всех её оттенках совершенно точно». Отсюда склонность к употреблению редких, архаических выражений^[42]. При этом, согласно оценке В. Виноградова, отдельные идеи Добиаша оказали значительное влияние на некоторые стороны синтаксических учений таких синтаксистов, как А. А. Шахматов, Л. В. Щерба и А. М. Пешковский^[40].