Вклад А. Д. Вейсмана в изучение синтаксиса русского языка

Неопределённость содержания основных синтаксических понятий, относящихся к предложению и его составным частям, в русских грамматиках XIX века не раз были предметом дискуссии среди учёных и учителей той эпохи. В этом отношении представляет интерес заметка филолога-классика А. Д. Вейсмана «К истории терминологии синтаксической» из серии «3аметок к истории русской грамматики»^[1].

Как классик Вейсман в первую очередь стремился подчеркнуть традиционность и несамостоятельность существующих в русской грамматике теорий предложения. По Вейсману, «в русской праммагике синтаксис, подобно этимологии, представлял сначала копию с традиционной греко-латинской грамматики и только в нынешнем столетии стал изменять свой вид, благодаря влиянию немецких языковедов» (особенно К. Ф. Беккера и К. Гейзе). Вейсман подробно останавливается на вопросе о неясности понимания категорий определения, дополнения и обстоятельства в русском синтаксисе начиная с Востокова и Буслаева. Вейсманау кажется, что определение и дополнение, как синтаксические термины, как обозначения членов предложения впервые употреблены у нас Востоковым (под влиянием Гейзе и вообще немецких грамматиков); у Востокова нет только термина «обстоятельство», «обстоятельственные слова». «Наречия у него относятся к определениям, деепричастия при глаголе — тоже. Дополнениями у него называются 1) имена существительные и местоимения, коими означаются другие предметы, прикосновенные к подлежащему или сказуемому, на которые обращено действие сказуемого или от которых зависит подлежащее; 2) неопределённое наклонение, сочинённое с другими глаголами или с существительным, прилагательным и причастием»^[2].

Согласно Вейсману, «термины „определение“ и „дополнение“ представляют перевод немецких терминов — Bestimmungen und Erganzungen (Гейзе), с немаловажною, однако, разницей, имевшею невыгодное влияние на определённость и ясность этих терминов. У Гейзе Bestimmungen, или определения, имеют общее значение и употребляются одинаково, как о словах, определяющих подлежащее или имя, так и о словах, определяющих сказуемое или глагол. Для слов же, определяющих специально подлежащее или имя, у Гейзе имеется особый термин Attribute oder Beifügungen, а дли слов, определяющих сказуемое, или глагол, другой термин Objekte oder Erganzungen. К определениям сказуемого относятся у Гейзе также и обстоятельственные слова — Adverbialia oder Umstandsbestimmungen. Понятно, что термины атрибуты и объекты не то же самое, что определения и дополнения, и что разница между первыми гораздо яснее, и точнее, чем между последними. Объекты суть предметы, атрибуты — признаки или приложения — понятия, из которых первое совсем не выражается словом дополнение, а второе только в общих чертах выражается словом определение и требует пояснения»^[3].

Вейсман утверждает, что термины «дополнения» и «определения» по своей общности и растяжимости служат источником путаницы в русских грамматиках. Например, у Востокова однородные выражения являются то определениями, то дополнениями. Так, наречия места, времени и т. д. при глаголе, согласно Востокову, суть определения, а наречные выражения (сочетания имён с предлогами), означающие место, время и т. п., суть дополнения. В предложениях «Он жил здесь» и «Он жил на земле» «здесь» рассматривается как определение, «на земле» — как дополнение. В предложении «Адам был первый человек» сказуемым считается «был человек». Но, если существительное при глаголе «быть» стоит в творительном падеже, например: «Адам был первым земледельцем», то, по Востокову, одно только «был» будет сказуемым, а «земледельцем» — дополненном. По Вейсману, «в своём определении дополнительных слов Востоков как будто имеет в виду термин немецкой грамматики Objekte, как это видно из того, что он дополнительными словами называет „имена существительные и местоимения, коими означаются другие (?) предметы, прикосновенные к подлежащему или сказуемому“; но в сущности он этого термина не понял и обозначает им все существительные и местоимения, зависящие от сказуемого и подлежащего и стоящие в косвенных падежах без предлогов и с предлогами»^[4].

Непоследовательность характеристики второстепенных членов предложения Буслаевым также встретила резкое осуждение со стороны Вейсмана. Он отмечает в грамматике Буслаева большую «путаницу» в этих вопросах. Тут «определительными словами называются слова, присоединяемые посредством согласования, а дополнительными — посредством управления, так что, например, восход солнца или луч солнца будет примером на дополнение, а солнечный восход или солнечный луч — примером на определение. Кроме определительных и дополнительных слов, Буслаев, следуя Гейзе, вводит ещё слова обстоятельственные, но определяет их так, что те же самые выражения могут рассматриваться и как дополнительные, и как обстоятельственные. По его определению, слова обстоятельственные суть такие, которые не согласуются и не управляются и не состоят в видимой связи синтаксической со словами, к которым присовокупляются. Такими словами считаются наречия и наречные выражения, а также дополнения, не находящиеся в явной (?) зависимости от какого-нибудь слова. В пример таких обстоятельственных слов приводятся „сижу на стуле, умираю с голоду“ и тому подобные выражения, которые раньше были приведены в пример дополнительных слов». Вейсман считает, что «корень путаницы у Буслаева заключается в самом принципе, положенном в основу деления слов на определительные, дополнительные и обстоятельственные. Этот принцип до того искусствен, что сам автор отступил от него при определении обстоятельственных слов, так как, по его определению, следовало бы отнести к этим словам только несклоняемые и неизменяемые наречия, так как только они не согласуются и не управляются»^[5].

Характеризуя положение вопроса о второстепенных членах предложения в русских грамматиках второй половины XIX века, Вейсман отмечал: «Растяжимость русских терминов заставляет составителей грамматик постоянно путаться и подводить одно и то же речение, то под тот, то под другой термин к полному недоумению учащегося. Так, у Стоюнина в учебнике его, названном почему-то высшим курсом русской грамматики, раз творительный орудия подведён под дополнение, другой раз под обстоятельство. Делал как будто не своими руками — дополнение. Ел руками — обстоятельство. Под понятие обстоятельства подводится у Стоюнина и творительный падеж в таких выражениях, как мы нашли его здоровым, видел его плывущим и т. п. В грамматике Кирпичникова неопределённое при глаголе называется дополнением, если оно отвечает на вопрос: что делать? и обстоятельственным словом, если оно отвечает на вопрос: зачем? По этому определению, неопределённое в предложении я иду гулять считается дополнением, а в предложении я иду продавать — обстоятельством, хотя и тот и другой вопрос одинаково приложим и в первом и во втором случае»^[6].

Вейсман предлагал ввести, хотя и «мало оригинальные» (В. Виноградов), усовершенствования в учение о второстепенных членах предложения: «Чтобы внести больше ясности и последовательности в анализ частей предложения, следовало бы точнее разграничить слова определительные от дополнительных и дополнительные от обстоятельственных. Для этого следовало бы наши термины приравнять к латинским терминам атрибутов, объектов и наречных выражений (adverbialia). Впрочем, по отношению к термину „определения“ это отчасти уже делается, по крайней мере, в лучших руководствах, так как под определения подводятся всякого рода приложения к имени, служащие для его определения, будут ли то приложения согласуемые или управляемые. А для того, чтобы приравнять дополнение к объекту и придать ему больше определённости, следовало бы его назвать предметным дополнением и тем отличить его от дополнений обстоятельственных, означающих место, время, образ действия и т. п. Предметное дополнение уже по своему названию было бы определённее и понятнее, чем просто дополнение, так как оно, подобно объекту, означало бы только предмет или Предметы, прямо или косвенно подлежащие действию глагола, а не место или время действия и т. п.»^[7].

Вейсман также отмечал, что «в русской грамматике не достаёт ещё одного термина, который коротко и ясно характеризовал бы особое употребление слов определительных, а именно употребление их в качестве сказуемого либо при подлежащем, либо при прямом дополнении (объекте), как, например, он казался прост, странник пришёл наг и бос, или Петра называют великим, его объявили царём и т. п. Такие определительные называются в латинской грамматике предикативными, а по-русски можно было бы назвать их определительными-сказуемыми. Пока мы только в грамматике Преображенского нашли указание на подобное предикативное употребление определительных слов. Он называет их сказуемыми-приложениями…^[8]»^[9]. Позднее Л. А. Булаховский также выделял этот вид синтаксической связи, называя его «тяготением»^[10].