Дискуссии о второстепенных членах предложения

Стремление ближе к языковой действительности осмыслить строй предложения и его типы в русском языке вызывало разнообразные споры (в том числе — по вопросу о второстепенных членах предложения) в последние три десятилетия XIX века. Закреплённая грамматикой Ф. И. Буслаева система трёх второстепенных членов предложения — определение, дополнение и обстоятельство — не находила оправдания ни в формально-логических теориях, ни в сложной речевой практике различных отношений между словесными частями распространённых предложений. Начались дискуссии, с одной стороны, о необходимости более сложной, адекватной и разветвлённой дифференциации членов предложения (и прежде всего так называемых второстепенных) и, с другой стороны, о важности более глубокого понимания структурных основ разных типов предложений и их частей (или членов)^[1].

Неудовлетворённость логико-синтаксическим учением о членах предложения, все шире распространяющееся убеждение, согласно которому ставшая стандартной схема выделения двух главных и трёх второстепенных членов предложения не отражает всего многообразия формально-грамматических и смысловых отношений между словесными частями предложения, сознание общей расплывчатости и неопределённости таких категорий, как обстоятельство, ощущение необходимости более тонкой дифференциации разных синтаксических отношений внутри таких членов предложения, как определение и дополнение, — все это подтолкнуло составителей русских грамматик, филологов-теоретиков и педагогов-практиков к детальному и углублённому изучению синтаксических и семантических связей между структурными элементами предложения, его разных типов^[2].

При этом связи между членами предложения изучаются не путём механического выделения словесных пар, не просто «синтагматически», а синтетически — с точки зрения структуры предложения. При таком изучении обнаруживается непоследовательность в разграничении дополнения и обстоятельства, дополнения и определения. Более того, вскрываются внутренние противоречия и внешние разногласия в толковании существа этих категорий. Выдвигается вопрос о способах сочетания и объединения логико-семантических признаков понятий «определение», «обстоятельство», а отчасти и «дополнение» с признаками грамматическими. Помимо этого, ещё сохранившиеся остатки учения о «сочинении слов», о формах и типах словосочетаний не всегда легко поддаются переосмыслению и переквалификации с точки зрения традиционной схемы членов предложения. Наконец, при углублённом исследовании и при расширении круга наблюдений все явственнее выступали такого рода связи между частями внутри предложения, которые явно не подходили под категории дополнения и обстоятельства (например, ничего, кроме проказ и ветра, на уме и т. п.)^[2].

К последней четверти XIX века были отчётливо осознаны недостатки логико-синтаксического учения о главных и второстепенных членах предложения. Однако самые основы учения о предложении, о подлежащем и сказуемом, о пояснительных словах к ним и т. д. казались незыблемыми. Под властью этого представления находились многие из грамматистов новейшего времени, даже таких, которые отчётливо видели неясность определений «второстепенных членов предложения», условность и произвольность приёмов их разграничении, а также в отдельных случаях двусмысленность соотношений между главными и второстепенными членами предложения^[3].

В синтаксисе простого предложения Михаила Великанова^[4] предложение определяется и описывается со «смысловой, логической» точки зрения. По словам автора, «со стороны смысловой, логической, в предложении должно различать два члена, из скольких бы слов предложение ни состояло: Голодная лиса, обыкновенно называемая в баснях кумой (одно подлежащее), залезла в сад, в котором рделись кисти сочного винограда (одно сказуемое)». Тем самым «подлежащее и сказуемое предложения могут развиваться, осложняться присовокуплением речений, выражений и даже целых предложений, служащих пояснением предмета и его признака». В этих двух смысловых членах предложения есть опорные, господствующие слова, которые и рассматриваются обычно грамматикой как подлежащее и сказуемое в собственном смысле. «Слова в предложении, служащие для развития подлежащего (лиса) и сказуемого (залезла), называются вообще пояснительными словами». Они «сами по себе могут быть простыми или развитыми в целые предложения»^[5]. Вместе с тем эти пояснительные слова, по мнению Великанова, «сами по себе почти не имеют значения, но имеют таковое по присоединении к словам поясняемым, почему и называются второстепенными членами предложения, тогда как подлежащее и сказуемое именуются главными членами»^[6]. В соответствии со старой грамматической традицией среди пояснительных слов Великанов различает определения, или определительные слова, и дополнения, или дополнительные слова. «В строгом смысле, между определениями и дополнениями нет существенной разницы, потому что и те и другие служат для одной и той же цели: для обособления понятий», то есть для преобразования понятий из общих в частные, для их конкретизации (например, «стол» и «большой стол»). Помимо этого, определения и дополнения находятся в зависимости от поясняемых слов^[7].

Определения от дополнений отличаются «тем, что определения обособляют понятие о предмете, а потому и относятся к имени существительному, каким бы членом предложения оно ни было; дополнения же обособляют понятие о действии или о состоянии, вообще же о признаке, следовательно, относятся к предикативному прилагательному и глаголу»^[8].

Пояснительные слова «со своими поясняемыми (то есть определения со своими определяемыми, дополнения с дополняемыми), в отношении смысла составляют одно нераздельное целое: полезный + человек; пишу + письмо. Справедливость такого замечания можно подтвердить и тем, что иногда определение со своим определяемым и дополнение со своим дополняемым заменяются одним речением, хотя и несовершенно тожественным с заменяемою им группою слов: старый + человек = старик, богатый + человек = богач, праведный + человек = праведник; совершить + покупку = купить; производить + суд = судить и пр.»^[9]. К определениям относятся не только согласуемые прилагательное и сказуемое, но также все именные и даже глагольные пояснения существительного. При этом Великанов в соответствии с установившейся традицией от определений предлагает «отличать особый их вид — приложение»^[10]. Приложение «составляет точнейшее (то есть более точное) разъяснение какого-либо понятия». Выделяют определяющие и разъясняющие приложения. Определяющее приложение, в свою очередь, может быть слитным (даже соединиться с определяемым в одно сложное слово, например: «царь-колокол», «царевна-лягушка», «конёк-горбунок») или раздельным (например, «Святослав», «князь русский», «французский император Наполеон»). Раздельное приложение иногда соединяется со своим определяемым с помощью союзов («или», «то есть», «как», «именно» и др.), например: «Я люблю русских поэтов, особенно Пушкина». Разъясняющими Великанов называет такие обособленные приложения, которые «относятся к служебной или даже и к знаменательной части речи, выражающей понятие неопределённое, общее, с целью сделать его более определённым, частным»^[11].

Представляют интерес наблюдения Великанова над синтаксической синонимии в способах и формах выражения определённой категории. «Как бы ни казалась лёгкой замена одной определительной формы другою, не следует забывать того, что язык производит такую замену форм не произвольно, а с целью строго определённой, чтобы оттенить разницу в смысле. Напр., речением умный в выражении умный человек назван вообще отличительный признак предмета без особенного ударения; определительною же формою ума в выражении человек ума обозначается такой признак предмета, который является в нём преобладающим; признак отменённый формою с умом в выражении человек с умом, является в предмете как бы непредвиденным. Определение мне в выражении он друг мне указывает на самую близкую связь лица говорящего с предметом, означенным существительным-определяемым; кроме того, форма мне придаёт речи большую живость. Между тем определительною формою мой в выражении он мой друг высказана лишь та мысль, что одно лицо находится в дружеских отношениях к другому, притом в последнем разбираемом выражении картинности речи не заключается»^[12].

Неопределённость содержания основных синтаксических понятий, относящихся к предложению и его составным частям, в русских грамматиках XIX века не раз были предметом дискуссии среди учёных и учителей той эпохи. В этом отношении представляет интерес заметка филолога-классика А. Д. Вейсмана «К истории терминологии синтаксической» (в серии «3аметки к истории русской грамматики»)^[13].

Вейсман в первую очередь стремился подчеркнуть традиционность и несамостоятельность существующих в русской грамматике теорий предложения. По Вейсману, «в русской праммагике синтаксис, подобно этимологии, представлял сначала копию с традиционной греко-латинской грамматики и только в нынешнем столетии стал изменять свой вид, благодаря влиянию немецких языковедов» (особенно К. Ф. Беккера и К. Гейзе). Вейсман подробно останавливается на вопросе о неясности понимания категорий определения, дополнения и обстоятельства в русском синтаксисе начиная с Востокова и Буслаева^[14].

Согласно Вейсману, «термины „определение“ и „дополнение“ представляют перевод немецких терминов — Bestimmungen und Erganzungen (Гейзе), с немаловажною, однако, разницей, имевшею невыгодное влияние на определённость и ясность этих терминов. У Гейзе Bestimmungen, или определения, имеют общее значение и употребляются одинаково, как о словах, определяющих подлежащее или имя, так и о словах, определяющих сказуемое или глагол. Для слов же, определяющих специально подлежащее или имя, у Гейзе имеется особый термин Attribute oder Beifügungen, а дли слов, определяющих сказуемое, или глагол, другой термин Objekte oder Erganzungen. К определениям сказуемого относятся у Гейзе также и обстоятельственные слова — Adverbialia oder Umstandsbestimmungen. Понятно, что термины атрибуты и объекты не то же самое, что определения и дополнения, и что разница между первыми гораздо яснее, и точнее, чем между последними. Объекты суть предметы, атрибуты — признаки или приложения — понятия, из которых первое совсем не выражается словом дополнение, а второе только в общих чертах выражается словом определение и требует пояснения»^[15].

Вейсман утверждает, что термины «дополнения» и «определения» по своей общности и растяжимости служат источником путаницы в русских грамматиках. Например, у Востокова однородные выражения являются то определениями, то дополнениями. Так, наречия места, времени и т. д. при глаголе, согласно Востокову, суть определения, а наречные выражения (сочетания имён с предлогами), означающие место, время и т. п., суть дополнения. В предложении «Адам был первый человек» сказуемым считается «был человек». Но, если существительное при глаголе «быть» стоит в творительном падеже, например: «Адам был первым земледельцем», то, по Востокову, одно только «был» будет сказуемым, а «земледельцем» — дополненном. По Вейсману, «в своём определении дополнительных слов Востоков как будто имеет в виду термин немецкой грамматики Objekte, как это видно из того, что он дополнительными словами называет „имена существительные и местоимения, коими означаются другие (?) предметы, прикосновенные к подлежащему или сказуемому“; но в сущности он этого термина не понял и обозначает им все существительные и местоимения, зависящие от сказуемого и подлежащего и стоящие в косвенных падежах без предлогов и с предлогами»^[16].

Непоследовательность характеристики второстепенных членов предложения Буслаевым также встретила резкое осуждение со стороны Вейсмана. Он отмечает в грамматике Буслаева большую «путаницу» в этих вопросах^[17].

Характеризуя положение вопроса о второстепенных членах предложения в русских грамматиках второй половины XIX века, Вейсман отмечал: «Растяжимость русских терминов заставляет составителей грамматик постоянно путаться и подводить одно и то же речение, то под тот, то под другой термин к полному недоумению учащегося. Так, у Стоюнина в учебнике его, названном почему-то высшим курсом русской грамматики, раз творительный орудия подведён под дополнение, другой раз под обстоятельство. Делал как будто не своими руками — дополнение. Ел руками — обстоятельство. Под понятие обстоятельства подводится у Стоюнина и творительный падеж в таких выражениях, как мы нашли его здоровым, видел его плывущим и т. п. В грамматике Кирпичникова неопределённое при глаголе называется дополнением, если оно отвечает на вопрос: что делать? и обстоятельственным словом, если оно отвечает на вопрос: зачем? По этому определению, неопределённое в предложении я иду гулять считается дополнением, а в предложении я иду продавать — обстоятельством, хотя и тот и другой вопрос одинаково приложим и в первом и во втором случае»^[18].

Вейсман предлагал ввести усовершенствования в учение о второстепенных членах предложения: «Чтобы внести больше ясности и последовательности в анализ частей предложения, следовало бы точнее разграничить слова определительные от дополнительных и дополнительные от обстоятельственных. Для этого следовало бы наши термины приравнять к латинским терминам атрибутов, объектов и наречных выражений (adverbialia). Впрочем, по отношению к термину „определения“ это отчасти уже делается, по крайней мере, в лучших руководствах, так как под определения подводятся всякого рода приложения к имени, служащие для его определения, будут ли то приложения согласуемые или управляемые. А для того, чтобы приравнять дополнение к объекту и придать ему больше определённости, следовало бы его назвать предметным дополнением и тем отличить его от дополнений обстоятельственных, означающих место, время, образ действия и т. п.»^[19].

Вейсман также отмечал, что «в русской грамматике не достаёт ещё одного термина, который коротко и ясно характеризовал бы особое употребление слов определительных, а именно употребление их в качестве сказуемого либо при подлежащем, либо при прямом дополнении (объекте), как, например, он казался прост, странник пришёл наг и бос, или Петра называют великим, его объявили царёо и т. п. Такие определительные называются в латинской грамматике предикативными, а по-русски можно было бы назвать их определительными-сказуемыми. Пока мы только в грамматике Преображенского нашли указание на подобное предикативное употребление определительных слов. Он называет их сказуемыми-приложениями…»^[20]. Позднее Л. А. Булаховский также выделял этот вид синтаксической связи, называя его «тяготением»^[3].