Две экскурсии в область русской грамматики

В статье «Две экскурсии в область русской грамматики» Сланский ставит своей целью доказать порочность того принципа, на котором основывалась русская грамматика в XIX веке: «Что грамматика наиболее близкая и сродная логике наука, что какое бы ни было осмысленное разъяснение грамматических понятий — без обоснования их на логических понятиях — вещь совершенно немыслимая,— что в своей основе, да и во всей системе — грамматика прямо таки логическая наука, — это, полагаем, не нуждается в доказательствах или разъяснениях»^[5]. Тем самым Сланский хотя и выступает против смешения логических и грамматических понятой, придерживается подходов логической грамматики^[6].

Сланский настаивает на необходимости «переворота» в самом содержании грамматики, в «самой системе понятий, излагающихся в ней». Центральное понятие в современной грамматике — предложение. Предложение, по Сланскому, «есть та простейше-конкретная форма речи, которая, сама сохраняя ещё цельный характер последней, не разлагается уже ни на какие другие — удерживающие такой же характер части»^[7]. Тем самым грамматическое предложение придаёт тексту («речи») такое качество, как цельность; данная грамматическая единица не может разделяться на части, которые обладали бы таким же свойством^[8]. Согласно Сланскому, традиционное определение предложения как «мысли, выраженной словами» (Ф. И. Буслаев) является неверным. «Скажите — на милость, разве непременно всегда — когда только что-нибудь о чём-нибудь говорится, выражаются уже мысли какие-нибудь? Я говорю: у меня болит голова: что же, я высказал тут мысль?! Ко мне приходит мой знакомый и сообщает мне, что на дворе очень холодно: мой знакомый выразил мысль?! Вы обращаетесь к вашей прислуге и говорите ей: подай мне воды: вы сообщили вашей прислуге мысль?!… Ведь это разве только в шутку можно сказать, что в подобных случаях будут высказываться мысли»^[9]. Лингвист призывает к «восстановлению прав и требований естественного смысла в области грамматики, попранных и забытых в ней». По словам Сланского, в области грамматики «с естественным пониманием будет вполне совпадать и какое угодно утончённое — научное понимание, если только в этом понимании люди не совратились с пути правды и действительности и не забрели в какие-нибудь дебри»^[10].

«Мысль — это не все то, что только может быть выражаемо в словах, а только часть всего этого, — другую, не меньшую часть всего этого составляет область непосредственных впечатлений и наблюдений, — область фактов — в тесном смысле слова»^[11]. Как следствие, не любое сообщение можно назвать предложением, если понимать под предложением «мысль, выраженную словами». По Сланскому, в утверждении «Мы сидим» или «Мы есть хотим» нет суждения в собственном смысле этого слова (если только не придавать понятию «суждение» слишком широкого объёма, как это делается в формальной логике). Помимо этого, Сланский признаёт ложным также грамматическое указание на то, что одна мысль может выражаться только одним «предложением», а не несколькими: «Одна и та же мысль может быть выражаема и сплошь и рядом на самом деле выражается — не в форме одного, а в форме нескольких предложений, в сочетании предложений»^[12].

Менее удовлетворительно определение членов предложения. Предложение должно прежде всего — и при том целиком — распадаться на две части, на два состава — подлежащего и сказуемого. В предложении «Человек, которого вы у меня вчера видели, умер» логическим подлежащим должно быть признано не слово «человек», а все сочетание «человек, которого вы у меня вчера видели», поскольку здесь говориться не о человеке вообще, а об «известном частном человеке». Так же в утверждении «Морская вода горька» говорится не о воде вообще (что она горька), а лишь о морской воде. «Та же самая история проделывается и над понятием сказуемого»^[13], которое тоже обычно сводится к одному слову. При этом в предложениях «N читает» и «N читает только серьёзные книги» сказуемые различаются^[14].

Сланский разделяет предложения на два разряда: «на предложения, в которых указываются внутренние признаки, и предложения, в которых указываются внешние признаки предметов или явлений». Внутренними признаками считается все то, что представляют предметы и явления сами в себе, внешними — всякие вообще отношения предметов и явлений: причинные, отношения места и времени, отношения сходства и различия и т. д. «То, между чем утверждается в предложении отношение, мы называем членами содержания предложения, а утверждаемое отношение — отношением этих членов»^[15]. Первый член содержания — то, что в традиционной грамматике именуется подлежащим, второй — сказуемым. Они находятся в причинном или предикативном отношении, которые могут выражаться окончанием глагола (синтактически) или особым словом (аналитически). Так, в предложении «Пар движет поршни» первый член содержания — «пар», второй — «движение поршней» (движ-ет — поршни); отношение между ними выражается посредством окончания^[16].

Сланский подчёркивает необходимость выделения целого разряда слов из категории так называемых дополнительных слов. Однако «к этому разряду слов ни название дополнительных, ни название определительных ни в каком случае не могут быть приложены»^[17]. Это — слова, образующие «второй член содержания предложения» (сказуемое), когда предикативное или причинное отношение между первым и вторым членом содержания предложения выражено особым словом. Например, «Земля [первый член] имеет [отнош.] круглую форму [второй член]». Здесь каждая часть выражена отдельно. Слова «круглую форму» нельзя отнести ни к дополнительным, ни к определительным.

Подвергнув критике логико-грамматическое учение о подлежащем и сказуемом, Сланский переходит к разбору понятий «слов определительных, дополнительных и обстоятельственных». По Сланскому, каждая из этих категорий слов определяется такого рода признаками, которые целиком прилагаются и к любой другой. «Что предписывается разуметь с именем слов определительных, целиком прилагается и ко всему, относимому к словам дополнительным, и даже к большей части слов, именуемых обстоятельственными; что предписывается разуметь с именем дополнительных слов, — целиком прилагается и ко всему, относимому к словам определительным, и также ко всему, относимому к словам обстоятельственным, и т. д. Словом, настоящее вавилонское смешение языков»^[19].

Сланский предлагает очень широкое понимание определительных слов: «Определительные слова имеют место в каждом таком случае, когда тот или другой предмет (в том широком смысле этого слова, в каком приходится понимать его в грамматиках, то есть как в смысле собственно предметов, так и в смысле явлений, признаков, отношений, — словом всего, что только может быть предметом речи) наименовывается не одним, а несколькими словами»^[20]. С этой точки зрения одинаково должны быть отнесены к определительным словам — в предложении «Движение поршней приводит в вращение колеса» слово «поршней», а в предложении «Пар движет поршни» слово «поршни». В слове «поршней» это отношение (определительное) к слову «движение» выражено флексией «-ей». Словосочетание «движет поршни», кроме обозначения процесса, заключает в себе ещё указание на «известное отношение наименованного явления к подлежащему предложения» («движет» равносильно выражениям «производит движение» или «приводит в движение»). Поршни служит таким же определительным словом к «движет», как поршней к слову «движение». «Выбросив из предложения слово — „поршни“, мы отнимаем от его смысла ни больше ни меньше, как то, что отняли бы мы от смысла выражения: „движение поршней“, выбросив из этого выражения последнее слово — „поршней“». «Выходит, стало быть — что же? Что роль, исполняемая в обоих случаях собственно словами „поршни“ и „поршней“, при кажущейся разнице, на самом деле одна и та же»^[21].

Резкой критике Сланский подвергает традиционное понимание определений, дополнений и обстоятельств как отдельных зависимых слов. В пословице «Глупому сыну не в помощь богатство» слово «глупый» Сланский не считает определением к слову «сыну», поскольку выражение «глупый сын» в данному случае выражает целостное понятие. По Сланскому, нет оснований в предложении «Рассуждать пустилися они (Полкан с Барбосом) вдвоем о их собачьей службе, о худе, о добре и, наконец, о дружбе» считать слова «о их собачьей службе, о худе, о добре и, наконец, о дружбе» дополнительными, ведь это — те же определительные слова, что и в словосочетаниях «рассуждение о службе и дружбе» и т. д. Тем самым пафос Сланского связан с критикой традиционных представлений о предложении и членах предложения, критика часто парадоксальная и не всегда «грамматическая»^[22].

Сланский выступает против предложенного К. Д. Ушинским понятия «объяснительные слова» для всех разрядов второстепенных членов предложения. Ведь «одни из этих слов будут существенно необходимые слова в предложении», другие — слова добавочные. Самое обозначение — «объяснительные слова» — толкает к их ложному пониманию. Объяснять можно то, что уже названо или выражено. «Объяснять — чего ещё не названо, это абсурд». В предложении «У нас совсем почти не имеется людей, серьёзно занимающихся психологической наукой» нельзя считать слова «серьезно занимающихся психологической наукой объяснительными» по отношению к слову «люди»^[23].

Сланский при смысловом анализе предложений придаёт значение методу уравнения предложений.

Отдельный интерес представляет сопоставление синонимических предложений. «Операция эта необыкновенно хорошо помогает — как к уяснению структуры предложений вообще, так и к уяснению значения всяких частных грамматических форм и способов выражения. И она одинаково приложима ко всем и всяким предложениям без исключения, потому что для всякого предложения могут быть составлены какие-нибудь другие такие, в которых бы говорилось то же самое и о том же самом, но иным способом»^[25]. Уравнение должно привести к ещё большей уверенности в том, что многие так называемые дополнительные слова играют ту же роль, что и слова, которые обычно признаются определительными. Так, в предложении «Забота о собственном благополучии — основной мотив всех действий каждого из нас» слова «о собственном благополучии» являются определительными. При этом определительными они должны быть признаны также в синонимическом предложении «Каждый заботится о собственном благополучии». Здесь они являются определительными или определяющими по отношению к определяемому «заботится»^[26]. По Сланскому, различие между дополнительными и определительными словами не может основываться на различении флективных форм или морфологических категорий (к примеру, на различии существительных и прилагательных). Для Сланского ясна «полная тождественность значения дополнительных и определительных слов». При этом в понятиях «дополнительные слова», «дополнения» он видит полную неопределенность: «Дополнять — значит добавлять, чего не достает»; «Но если дополнительными назвать слова, дополняющие смысл предложений со стороны их сказуемых, то почему не назвать тем же именем и слов, которыми бы дополнялся тот же смысл со стороны подлежащих предложений — и вообще с какой бы то ни было другой стороны?»^[27]. По Сланскому, даже по так называемым вопросам дополнения не могут быть отличены от определений (например, «подчинение разуму»). «Да не подумает, однако, читатель, будто мы хотим сказать, что весь класс именуемых определительными и дополнительными слов должен быть подведен под одну категорию слов определительных. Нет, мы указываем только на то, что выходит по существующему положению дела, а не на то, что должно быть»^[17].