Грамматика — как она есть и как должна бы быть

Традиционной «логической» точке зрения на предложение и его члены Сланский противопоставляет другую — тоже логическую, или семантическую. Эту позитивную точку зрения на предложение и его состав Сланский излагает в статье «Коренная ошибка грамматик»^[2], но окончательно формулирует и завершает её изложение в монографии «Грамматика — как она есть и как должна бы быть»^[3].

В труде «Грамматика — как она есть и как должна бы быть» Сланский выступает против смешения логики и грамматики, логических категорий с грамматическими. На тот момент это смешение особенно наглядно проявлялось в понимании предложения и его членов. Такое понимание идёт от грамматик «самых распространённых и quasi-научных, вроде, например, буслаевской», утверждает Сланский^[3].

Сланский считает важной целью устранение из русской грамматики смешения различных точек зрения на дело и разграничение этих точек зрения; «а затем дальнейшая задача исправления должна б была состоять в приспособлении всех понятий системы к одной исключительно из разграниченных точек зрения, то есть к точке зрения чисто грамматической»^[4]. В частности, необходимо отграничение грамматической структуры предложения от логической структуры суждения, грамматических «подлежащего» и «сказуемого» от логических. Для этого целесообразно, определив логическое содержание предложения, ответить на вопрос о том, «как же, каким образом словами предложения выражается передаваемая в нём мысль?» Сланский утверждает: «Грамматический же вопрос в применении к каждому случаю и состоит собственно в вопросе о способе, каким именно словесные звуковые и смысловые элементы служат к передаче тех или других логических актов»^[5]; «Грамматический вопрос не в том, что выражается предложением, в целом его составе, а в том, как именно выражаемое выражается»^[6]. Например, в предложении «Праздная жизнь порождает скуку» (в котором с логической точки зрения подлежащее — «праздная жизнь», а сказуемое — «порождает скуку») с грамматической точки зрения лишь слово «жизнь», «служа наименованием известного предмета, вместе с тем, окончанием своим выражает, что этот предмет есть предмет, о котором имеется в виду нечто сказать… Такое выражение составляет исключительную принадлежность слова „жизнь“, и только в одной его форме, в форме именительного падежа»^[7]. Сланский отмечает, что с грамматической точки зрения в представленном предложении есть одно также и только одно «слово, само уже по себе выражающее представление о присвоении за предметом признака: это слово: „порождает“»^[8]. Сланский считает возможным за грамматическими членами предложения сохранить традиционные термины «подлежащее» и «сказуемое», но с соответствующим грамматическим их переосмыслением^[9].

Углубляя вопрос о разграничении «грамматических и логических сторон во всевозможных видах и элементах предложения», мы тем самым, по мнению Сланского, со временем «устраним из соответствующих грамматических понятий вносимые в них обычным рассмотрением дела противоречия и несообразности»^[10]. Однако самому учёному не удалось разрешить этой задачи: Сланский не оставил развёрнутой теории о структуре разных видов предложений русского языка; в его трудах отсутствует также позитивная теория, которая бы заместила отвергнутую им старую логико-грамматическую концепцию второстепенных членов предложения^[11].

Отстаиваемый Сланским тезис о тесном союзе грамматики с логикой уже тогда подвергался сокрушительной критике, со стороны А. А. Потебни, которого Сланский называл автором единственного в то время в отечественном языкознании истинно-научного труда по синтаксису — «Из записок по русской грамматике»^[12]. Потебня считал предрассудками, унаследованными от прошлого, заявления, подобные следующему из труда Сланского «Грамматика — как она есть и как должна бы быть»: «если бы грамматика захотела стать настоящею наукою, наукою, как следует, изучающею свой специальный предмет и потому особою и самостоятельною по отношению к логике, тогда для неё неминуемо потребовалась бы постоянная и серьёзная помощь последней науки»^[13].

По мнению В. Виноградова, Сланский «ограничился постановкой и разъяснением общего вопроса о соотношении логических и грамматических элементов в предложении. Исходным пунктом грамматическою анализа предложения продолжало быть объяснение его логического содержания и логического построения». Путь, обозначаемый Сланским для создания новой синтаксической теории, «был далёк от все более укреплявшегося тогда принципа историзма в языкознании». При этом отдельные мысли Сланского «по вопросам, касающимся взаимоотношений формально-грамматических и логико-семантических элементов в составе речи, многим представлялись полными живого и глубокого интереса»^[14].

Сланский несколько изменяет своё прежнее определение предложения, он считает, что «предложение есть простейшая конкретная форма речи, — клеточка своего рода, из которой развиваются, а стало быть и могут быть выясняемы и все другие элементы и формы последней»^[15]. Согласно традиционному определению, предложение «есть мысль, выраженная словами». При этом «полагается почему-то, что как то, о чём говорится, так и что говорится в предложении должно непременно каждое выражаться одним словом, — за немногими лишь исключениями в пользу сказуемого, которому дозволяется почему-то иногда выражаться и двумя словами (составное сказуемое)»^[16]. Но с точки зрения общепринятого в формально-логической грамматике определения предложения во фразе «Увеличение народонаселения в каждой стране зависит от материального благосостояния её жителей» предметом, о котором говорится, должно быть признано «увеличение народонаселения» в каждой стране, а сказуемым — «зависит от материального благосостояния её» [страны, жителей]. При этом та же традиционная грамматика с таким пониманием не согласится. Для неё одно словосочетание «увеличение зависит» включает в себя и подлежащее и сказуемое, следовательно, составляет предложение, хотя и не выражает ещё какой бы ни было мысли. «Трудно ли, например, вообразить предложения, в которых, по грамматикам, подлежащие и сказуемые будут выражаться хоть такими словами: „увеличение имеет“, „уменьшение причиняет“, „отношение состоит“, „действие принадлежит“ и т. под. и т. под.?»^[17].

По Сланскому, вопреки определению предложения как «мысли, выраженной словами» (Ф. И. Буслаев), на деле далеко не во всех предложениях выражаются мысли:

В связи с этим Сланский высказывает следующие размышления:

Близкие к этим утверждения позднее высказывал Л. В. Щерба^[20][21].

Точки пересечения можно обнаружить также между рассуждениями Сланского и синтаксическими взглядами языковедов XX столетия, которые будут стремиться разграничить предложение как словесно расчлененное выражение суждения и фразу как более широкое обозначение всякой речевой единицы с относительно законченным смыслом (С. О. Карцевский, С. И. Бернштейн, отчасти Л. А. Булаховский и многие другие). Особенно ярко это совпадение обнаруживается при анализе форм сложного предложения. Например, по Сланскому, во фразе «Гром не грянет — мужик не перекрестится» — лишь одна мысль, следовательно, нет двух предложений. При этом полипредикативные предложения, которые выражают одну мысль, встречаются часто^[9]. Некоторые рассуждения Сланского можно сравнить с аналогичными идеями другого малоизвестного русского педагога и филолога XIX века А. А. Дмитревского^[22].

Пытаясь доказать, что грамматическое предложение не является «мыслью, выраженной словами», Сланский приводит следующие аргументы^[22][23]:

• не в каждом предложении выражается мысль, которая «может быть вообще определена, как утверждение или отрицание между известными вещами, конкретными или отвлечёнными, известного отношения»;
• грамматические мысли служат средствами к передаче мыслей логических, но в большинстве случаев первыми исполняется такая роль не самими по себе, а в соединении ещё с известными другими словесными элементами;
• несколько простых предложений в составе сложного могут содержать лишь одну логическую мысль.

Несоответствия между грамматическим строем предложения и логической структурой суждения наглядно выступают при разграничении главных и второстепенных членов предложения, а также при грамматической квалификации определённых разрядов второстепенных членов предложения. Сланский пишет:

Подобные неточности Сланский обнаруживает в традиционном понимании второстепенных членов предложения — определительных, дополнительных и обстоятельственных. Они понимаются «как нечто, что может быть во всяком случае и опускаемо из предложений, без нарушения существенного смысла последних»^[25]. Например, «Ездил за границу — с целью поправления здоровья» (в ответе на вопрос: зачем я в известное время ездил за границу?) «слово „с целью“, а также и пояснительные к нему „поправления здоровья“ будут в данном случае по грамматикам настолько несущественными словами, что я их мог бы сказать, а мог бы и не сказать»^[26]. Сланский отмечает, что, согласно грамматикам, слова «с целью поправления здоровья» будут исполнять такую же роль, какую они же исполняли бы, например, в предложении «С целью поправления здоровья ездил за границу». «В последнем случае, действительно, слово „с целью“ и с его пояснением было бы вовсе не относящейся к существу дела прибавкою, которая могла бы быть мною сказана, а могла бы и не быть сказана: мысль, прямо нужная мне, все равно была бы выражена»^[27]. Сланский также отмечает противоречивость тех приемов, с помощью которых определяются и разграничиваются второстепенные члены предложения. Дефиниция определительных слов как слов, которые отвечают на вопросы какой? который? чей? и служат «к отличению, иначе — к определению тех или других понятий», вызывает несогласие учёного, поскольку «под это определение целиком подводятся и другие разряды пояснительных слов, то есть и слова дополнительные, и даже обстоятельственные»^[28].

Учёный развивает те же положения о неясности и противоречивости традиционного разграничения определений, дополнений и обстоятельств, что и в «Двух экскурсиях в область русской грамматики». Более того, стремясь свести к абсурду традиционное смешение логических и грамматических понятий, учёный доказывает, что в предложении «Вода испаряется от теплоты» «по грамматикам» за подлежащее должно быть принято собственно «испаряется», то есть то, что обычно считается сказуемым^[29]. Сланский подробно останавливается на рассмотрении вопроса о звуковой форме слова, об его предметно-смысловом и грамматическом значении и о способах выражения разных «логических» или мыслительных «актов» с помощью сочетаний слов, объединённых в предложения. «Слова не выражают передаваемых мыслей прямо и непосредственно, а только показывают их описательным путем. Вот почему непосредственное выражение слов будет всегда представлять характер несравненно большей, и количественной и качественной, сложности по сравнению с передаваемыми мыслями»^[30]. Сланский приходит к выводу, что логические акты не находят последовательного, зеркального отражения «в словесной цепи предложения»^[9].

По Сланскому, в слове (особенно изменяемом) содержится ряд грамматических значений, которые не находят соответствия в логическом понятии, логическом акте, соответствующем этому слову. «Формальное значение каждого слова, составляя излишек в его смысле против соответствующего логического понятия, вместе с тем придает этому смыслу характер вообще чего-то немыслимого, невообразимого с логической точки зрения»^[31]. По мнению Сланского, ошибочное убеждение в «полной тожественности между смыслом отдельных слов и передаваемыми ими логическими понятиями» лежит в основе традиционного учения о частях речи. «Между тем, дифференциация частей речи должна производиться на основе различий в формальном, организующем значении слов», в системах их форм и синтаксических функций. С этой точки зрения глагол — «не слово, служащее специально к выражению понятия о действии или состоянии в логическом смысле — и действия и состояния могут одинаково обозначаться и другими разрядами слов; — и именами существительными, и прилагательными, — а… глагол — такое слово, которое, обозначая … явление вообще, придает этому последнему известную, им только одним, глаголом, выражаемую, роль в содержании речи, — такую роль, которая уже не может быть придана явлению какими бы ни было другими частями речи, хотя бы и обозначающими то же в сущности явление; глаголом ставится в речи обозначаемое им явление в особенное, им одним выражаемое, отношение к другим явлениям или к другим предметам, — выражается, что обозначенное явление кем-то уже производится или в ком-то уже происходит, иначе — есть чье-то действие или чье-то состояние. Вот такого рода выражение уже не может даваться насчет явления ни именам существительным, ни именам прилагательным, хотя бы и последними выражалось логическое понятие о том же явлении»^[32].

Однако в отечественных грамматиках, в их понимании предложения и отношений между членами предложения отмечается смешение логических понятий, самих реальных предметов, обозначаемых словами, и грамматических значений или категорий, иначе говоря, «смешение словесных элементов речи с объективно-логическими её элементами». Сланский приводит в качестве примера «пресловутую грамматику г. Буслаева». «По толкованиям этого ученого напр. выходит, что в предложениях или, что то же, в суждениях дело состоит не в том, чтобы утверждались или отрицались за какими-либо действительными предметами какие-либо действительные признаки, а что, извольте-ли видеть, тут каким-то образом приписываются понятия или представления другим понятиям же или представлениям. „Когда мы судим о каком-либо предмете“, сообщается в исследовании, „тогда соединяем понятия с понятиями или понятия с представлениями. Напр., птицы летают, эта комната обширна. В первом примере понятие летают приписывается понятию птицы, во втором понятие обширна приписывается представлению эта комната“^[33]. Как иначе прикажете понять это, если не так, что, значит, в суждении птицы летают — дело состоит не в присвоении действительному предмету — птицам — действительного признака летания, а в приписывании понятию о птицах понятия или признака летания? То есть, говоря проще, это значит, что в данном предложении говорится не о птицах, а о понятии о птицах, и говорится, приходится уже сказать, то, что понятие о птицах летает!…»^[34]. Вообще у Буслаева «сам в себе взятый, отрешенный от передаваемого логического содержания, язык понимается — только как сочетание членораздельных звуков: смешение непосредственного (то есть чисто языкового) значения слов с посредственным (то есть с передаваемым посредством слов, речи содержанием), при таких основных воззрениях, конечно, является лишь естественным и логически неизбежным последствием»^[12].