Вклад А. В. Попова в изучение синтаксиса русского языка

Попов в вопросе о генезисе предложения и его типов отошёл от концепции своего учителя А. А. Потебни. Если Потебня считал отправной моделью исторического развития языка двучленное предложение с подлежащим и сказуемым, а в безличных предложениях видел позднее изменение двучленной структуры, Попов в своих «Синтаксических исследованиях» признал первичным («элементарный вид предложения») предложение одночленное (как глагольное, так и именное). Он выступал против утверждения Потебни, согласно которому «в арийских языках главное, независимое от другого предложение (кроме случаев опущения) невозможно без глагола в тесном смысле». Наоборот, чисто именной тип одночленного предложения (например, Зима; Пожар) Попов считал наиболее архаичным: «Вообще едва ли кому-нибудь удастся доказать, что напр. при виде горящего предмета первоначально кричали: это есть пожар! или есть пожар!, а потом стали кричать просто пожар!» «Предположение опущения глагола при таком имени я считаю излишним», — отмечал учёный^[1]. Тем самым, по Попову, двучленное и трёхчленное предложения имеют гораздо более позднее происхождение. Учёный отмечал, что такие понятия, как «подлежащее», «объект», «предполагают уже значительную сложность предложения: так, подлежащее уже необходимо предполагает при себе сказуемое, а объект предполагает подлежащее и сказуемое (за исключением безличных предложений, в которых подлежащего может и не быть). Между тем факты дают возможность взойти к более простому и первоначальному виду предложения, к одночленному предложению»^[2].

Попов отмечает, что в индоевропейских языках современного состояния (особенно в разговорной речи) по-прежнему «употребительны предложения, состоящие из одного имени, как: пожар, время (пора), стыд, стыдно, хорошо, хожено, убито и т. п. Такие предложения означают указание на предмет или явление (часто с восклицательным оттенком)». Здесь же Попов называет перечисления, заглавия и т. п.^[3] Учёный указывает, что в древнейших одночленных предложениях имя и глагол не различались^[4]. Предложения, которые состоят из одного имени и представляют указание на предмет или явление, согласно Попову, «под влиянием вещей, сопровождающих выражаемое ощущение, очень часто получают восклицательный оттенок. Более определённые оттенки значений следующие: а) указание; b) предложение; с) требование»^[5]. Попов предполагает, что в этих предложениях главный член первоначально мог стоять в форме как именительного, так и винительного падежей^[6].

Употребление винительного в функции «восклицательного падежа» «объясняется из отношения именительного и винительного друг к другу». Именительный стал функционировать главным образом для выражения «полноправного подлежащего двучленного предложения»; так как звательный имел свою функцию, кроме именительного «удобным падежом для выражения восклицания был винительный, как падеж наиболее близкий к именительному и звательному».

Тем самым, по Попову, различные типы именных одночленных предложений складываются на такой стадии развития языка, когда не была ещё сформирована дифференциация категорий имени и глагола, когда функции именительного падежа как падежа субъекта ещё не отделились от функций винительного падежа (позднее — падежа объекта), когда ещё не было как именительного, так и винительного падежа в современном значении данных понятий^[8].

В дальнейшем теория, которая доказывает первичность одночленного типа предложения, в различных модификациях повторялась и в последующей истории грамматики. Сторонником этой теории был Г. Шухардт. Он полагал, что двучленные предложения возникли в результате синтеза и логического анализа как минимум двух слитых в синтаксическое единство одночленных предложений^[9].

Согласно Попову, двучленное предложение, которое состоит из подлежащего и сказуемого, генетически разлагается на два одночленных. Все двучленные предложения в первоначальном виде представляют сочетание двух одночленных предложений. Подлежащее изначально стоит вне предложения, которое составляет сказуемое, представляя самостоятельное восклицательное или указательное предложение. Только этой первоначальною двойственностью могут быть объяснены латинское ecce eum adest (вот он! подходит), русское «эк его печет», которое значит «эк его! как оно печет!». Подлежащее впоследствии сливается в целое с ближайшим предложением (сказуемым), которое заключает указание на признак, который может быть приписан предмету, обозначенному в первом предложении; предмет этот тем самым делается главным предметом мысли, выражаемой этим новым целым^[10].

Таким же путем (слияние первоначально обособленных одночленных предложений в одно целое) произошло образование трёхчленных предложений, которые содержат указания на объект или обстоятельства. Следы древнейших отношений обнаруживаются в предложениях с именительным и винительным обстоятельства (например, «Отец встал ни свет ни заря»)^[11].

Согласно Попову, встречается довольно значительное количество случаев, в которых именительный, не являясь подлежащим и чередуясь часто с винительным, составляет практически самостоятельное одночленное предложение. По значению данные случаи почти примыкают к разным видам независимого винительного. Попов отмечает, что предшествующие грамматические исследования игнорировали данные случаи употребления именительного, а также факт его чередования с винительным, не предпринимали серьёзных попыток их объяснения. По мнению учёного, основная причина этого — признание двучленного предложения «нормой» предложения как такового. В рамках данного понимания предложения были возможны два представления об именительных самостоятельных (не подлежащие): либо как о самостоятельных предложениях, в которых опущены сказуемое, либо как об аномалиях, поскольку сказуемое нельзя опустить^[12]. Например, Ф. И. Буслаев в таких предложениях, как «Час от часу», обнаруживал опущение глагола, который обозначает «движение от одного пункта к другому». Однако, если предполагать при таких обстоятельственных словах опущение сказуемого, «в таком случае едва ли не при каждом обстоятельственном слове можно будет видеть опущение какого-нибудь сказуемого и считать его за отдельное предложение»^[13]. Указание на аномалию в данном случае также является отказом от объяснения^[11].

Указывая, что одночленные предложения изначально является двучленными, Попов утверждал, что отдельные одночленные предложения, не став подлежащими при ближайших сказуемых, примкнули к сложным предложениям в других значениях, влились в них или слились с ними. Так объяснялось Поповым образование данных предложений (Что город, то норов; Он четыре года как умер; Он попал точка в точку). По мнению учёного, со временем, когда предложение приобретало все большую стройность и цельность, поскольку такой именительный «вредил цельности предложения», он должен был вы тесниться сначала преимущественно винительным, а затем и другими падежами^[14].

К числу древнейших одночленных предложений именного типа Попов относит также наречно-именные предложения типа «Хорошо», «Прилично», «Смешно», «Страшно». Если такие предложения по смыслу речи имели связь с ближайшим предложением, они получили при нём «приблизительно такое же значение как: смех, страх (ср. он бьет смертельно, он страшно сердится, ср. смерть не хочется этого делать). Сходство здесь тем полнее, что в древних языках такие слова как страх, смех оказываются тождественными с такими, как страшно, смешно»^[15].

Попов намечает основные этапы развития таких понятий, как субъект, объект, как залоговые значения, ставя их в связь с изменениями строя и типов предложения. Процесс формирования разных типов предложения Поповым представляется механически и антиисторически. Когда-то самостоятельные одночленные образования затем сочетаются в единство с другими образованиями. Между ними возникают различные виды и степени зависимости. Тем самым ограничивается свобода употребления когда-то независимых форм. «Грамматические понятия зависимости, требования с научной точки зрения — фикция: грамматическая зависимость есть возможность употребления слова известной грамматической категории, обусловленная присутствием другого слова». «Грамматики до последнего времени понятию зависимости придавали какое-то метафизическое значение»^[16].

Построения А. В. Попова по вопросу о генезисе различных типов предложений встретили отрицательную оценку со стороны А. А. Потебни и не нашли дальнейшего развития в отечественной грамматике. Вместе с тем труд Попова показал многообразие различных типов предложений, особенно односоставных, усилил внимание исследователей к ним и пробудил стремление к описанию и историческому изучению структурных форм русского предложения^[17].

Исследование Попова, которое остро поставило вопрос об односоставных и притом неглагольных типах предложений, по оценке В. Виноградова, было «ярким симптомом тех противоречий и тех задач, которые были осознаны» в 1870-х годах в области отечественного синтаксиса. Острее обозначалась проблема широкого распространения в живом языке разных типов неглагольных предложений.

Несмотря на то что исследование Попова получило отрицательную оценку со стороны Потебни^[18], Ф. Ф. Фортунатова и В. Щерцля^[19], которые указали в работе Попова антиисторические домыслы морфологического и синтаксического характера, выдвинутая им проблема одночленных неглагольных предложений и их генезиса сама по себе была важна. Л. А. Булаховский отмечал, что в своих возражениях Попову относительно допускавшейся последним возможности древнейших предложений из одного имени Потебня «прав только отчасти: косвенные падежи, принявшие на себя роль словесного средства предикации, параллельного в этом отношении сказуемому, с исторической точки зрения не могут быть первоначальными, хотя бы уже потому, что управляемые падежи предполагают наличие форм управляющих (в индоевропейских языках — чаще всего глаголов), но это с исторической точки зрения, а между тем сам Потебня отчетливо представляет себе и даже подчеркивает, что предложение в разные периоды языка не одно и то же и что характеристика языка в разрезе современности не должна прямо иметь дела с тем, что „было и быльем поросло“ — с отмершим, имевшим смысл в прошлом, но утерявшим его теперь». По мнению Булаховского, «стало бы яснее, если бы можно было предположить, что Потебня в этих высказываниях имел в виду собственно не современное предложение, а древнейший в его пониманий тип индоевропейского предложения, но и на этой достаточно скользкой почве много аргументов сравнительно-исторического порядка не говорили в его пользу». Булаховский также отмечает, что Попов был не прав, когда «путем искусственных подстановок» стремился «во что бы то ни стало сводить к двухсоставному глагольному типу такие предложения, как пожар!, с будто бы опущенной глагольной связкой»^[20].