Классовский, Владимир Игнатьевич

Происходил из дворян Тамбовской губернии. Окончил историко-философское отделение Московского университета со степенью кандидата в 1836 году^[2].

В 1836—1843 годах был учителем русского и латинского языков в разных гимназиях^[3]. В припадке психического расстройства покушался на самоубийство и был удалён от преподавания^[4]. Увлёкшись революционными и отчасти атеистическими учениями, Классовский бросил службу и уехал за границу, где прожил около пяти лет. Тяжёлая, продолжительная болезнь и неожиданное выздоровление произвело на него такое сильное впечатление, что он совершенно отказался от прежних взглядов и впал в мистицизм; впоследствии, однако, он выработал более спокойное и здравое миросозерцание.

В последние два года пребывания за границей он был домашним наставником детей графа Чернышёва-Кругликова и по возвращении в Россию в 1849 году он получил место наставника-наблюдателя по русскому языку в военно-учебных заведениях. В 1852—1857 годах он преподавал русский язык великому князю Николаю Александровичу^[4]. В ноябре 1857 года Классовский уехал лечиться за границу и преподавателем русского языка у великого князя стал И. А. Гончаров. Вернувшись из-за границы Классовский продолжил преподавать русскую словесность в Пажеском корпусе. П. А. Кропоткин вспоминал:

В 1867 году он был назначен инспектором классов петербургского Елизаветинского училища, а в 1874 году — членом учебного комитета Министерства народного просвещения^[2].

Похоронен на Митрофаниевском кладбище (надгробие утрачено)^[5].

• «Очерк событий новой истории и отношение их к системе политического равновесия» (СПб., 1848);
• «Систематическое описание Помпеи и открытых в ней древностей» (СПб., 1848);
• «Помпея и открытые в ней древности» (СПб., 1849);
• «Теория и мимика страстей» (СПб.: тип. Я. Трея, 1849);
• «Опыт исследования душевных болезней в психологическом отношении» (СПб.: тип. Я. Трея, 1855);
• «Помпея и открытые в ней древности, с очерком Везувия и Геркуланума» (СПб., 1856; 1883);
• «Версификация» (СПб.: тип. Имп. Акад. наук, 1863);
• «Краткая история русской словесности» (СПб., 1865);
• «Русская грамматика» (СПб., 1865);
• «Латинская просодия» (СПб.: тип. Имп. Акад. наук, 1867);
• «Основания словесности» (СПб., 1866);
• «Грамматика славяно-церковного языка» (СПб., 1867)^[6];
• «На досуге детям» (СПб., 1868);
• «Нерешённые вопросы в грамматике» (СПб., 1870);
• «Основания педагогики» (Том 1, Том 2. — СПб., 1871—1872);
• «Знаки препинания в пяти новейших языках» (СПб., 1869);
• «Поэзия в самой себе и в музыкальных своих построениях» (СПб., 1871);
• «Заметки о женщине и её воспитании» (СПб., 1874);
• «Состав, формы и разряды словесных произведений применительно к практическому преподаванию словесности» (СПб., 1876).

Кроме этого, он издал, с комментариями, латинских классиков: Вергилия^[7], Юлия Цезаря^[8], Федра^[9], Овидия, Тацита.

«Нерешённые вопросы в грамматике» — труд Классовского, опубликованный в 1870 году^[10].

Противоречия в соотнесении логических и грамматических категорий, обозначенное в синтаксисе Ф. И. Буслаева, обратили на себя внимание русских лингвистов и преподавателей русского языка. Вопрос об отношении грамматического учения о предложении к логике стоит в центре русских синтаксических руководств до 1880—1890-х годов, поскольку вплоть до этого времени идеи А. Потебни и начала психологического синтаксиса почти не коснулись большинства русских синтаксических концепций. Из публикаций, посвящённых теории синтаксиса в этот период, интерес представляет книга В. Классовского «Нерешённые вопросы в грамматике» (1870)^[11].

Классовский рассматривает общую проблему предложения с логической и грамматической точек зрения. Для логики всякое суждение умещается в два члена — подлежащее и сказуемое. «Даже целые предложения, главные и придаточные могут, с логической точки зрения, быть не более как логическим подлежащим и сказуемым»^[12]. «Напр.: Что вы желали оскорбить его, видно было по вашему лицу, логическое подлежащее — желание ваше оскорбить его, логическое сказуемое, соответствующее и грамматическому, — видно было и т. д.; в фразе Петербург находится там, где Нева впадает в Финский залив логическое сказуемое есть — при-невско-финско-заливный город и т. д.»^[13]. «В суждении, с логической точки зрения, все может быть и подлежащим и сказуемым, смотря по данному случаю, так сказать, по ударению на той или другой мысли. Напр. в суждении Он постоянно читает газеты, смотря по надобности, размениваются в логическое подлежащее, наравне со сказуемым (Что составляет собою предмет его занятий? Чтение газет), и дополнение (Что составляет собою предмет его чтения? Газеты), и обстоятельство (Что характеризует собою его чтение газет? Постоянство)»^[14].

Классовский вслед за философом Карповым особое значение в структуре суждения приписывает подлежащему: «Понятие коренное в суждении называется подлежащим, а выведенное — сказуемым. Если нет подлежащего, то нет и сказуемого, и наоборот… Суждения, будучи переводимы на язык, иногда выражаются и одним словом, напр., верится, думается, дремлется, рассветает и т. д. Но это — безличные и усечённые формы обыкновенных суждений. В действительности рассудка нет таких усечений и безличностей»^[15]. Как следствие, для вопроса о структуре предложения как выражения суждения проблема подлежащего и способов его грамматического выражения получает особенный интерес и значение. Грамматика, «имея дело с мышлением, переложенным в речь, то есть в слова с их формами, в весьма сложную сумму оборотов, определяющих в себе бесчисленные влияния истории страны и т. д., самостоятельно сортирует свой разнохарактерный материал, при содействии общечеловеческой логики лишь настолько, насколько всякое действие человека обязано быть логическим, чтобы не быть произвольным и неразумным». При наличии собственных синтаксических норм и законов язык должен считаться с логикой, с этой точки зрения Классовский подвергает критике теорию номинативизма. «Разумность и прочность этой теории, — по мнению Классовского, — сомнительны»^[16].

Классовский делает вывод, согласно которому теория об исключительной связанности подлежащего с формой именительного падежа несостоятельна. Так, во фразе «Григорий оскорбил Якова» подлежащее — «Григорий», а в страдательном обороте «Григорием оскорблён Яков» подлежащим должно быть признано слово «Григорием». Ведь «так называемый „страдательный“ залог не есть залог, а только один из двух оборотов выразимости одного и того же факта мысли»^[17]. В другой паре примеров «Я не сплю» и «Мне не спится» «с первого уже взгляда видно, что 1) словами „мне“ и „я“ говорится об одном и том же лице и 2) лицу этому в обоих случаях приписывается один и тот же признак»^[18]. Следовательно, можно выразить обе фразы в виде такой пропорции: я: не сплю = мне: не спится. Я — подлежащее (по отношению к сказуемому), стало быть (по отношению же к сказуемому) и мне — подлежащее^[18].

Классовский считает, что «безличные предложения» типа «Рассветает»; «Тошнит»; «Его убило громом» и т. п. «трудно считать бесподлежащными»^[19]. «Здесь зависимость свою от природы мы высказываем преимущественно посредством подлежащих неопределённых или заслоненных, так сказать, веществом предиката»^[20].

Предложения типа «Мне не спится», «Мне лень», «Мне жаль», «Можно», «Нельзя» и им подобные, называемые «безличными», «более чем стилистическая роскошь, более чем идиоматические обороты того или другого языка: они — целое отражение целой системы космологического объективизма, то есть системы мировоззрений, по которым природа не раздваивается на производителя и произведение». Здесь, говоря языком грамматики, подлежащее или представляется в виде неопределённого понятия «нечто», или в виде несмелого, как бы ненамеренного намёка на личную причину всех явлений, в отношении к ним внешнюю^[21].

Согласно Классовскому, все предложения в отношении к подлежащему могли бы распределиться по следующей классификации^[22]:

• Открытые (инициатива субъекта как действующего лица, господствует над предикатом), с подлежащим в именительном, например, Птица летает, Закон наказывает преступника, Эту книгу многие читают, — или в творительном падеже (при глаголах переходных страдательной формы), например, Законом наказан преступник, Эта книга многими читается.
• Заслонённые (предикатом), постоянный признак которых — отсутствие первого и второго лица. Здесь выделяются группы: а) с именительным подлежащего (подразумеваемого): Его убило громом (подразумеваемое подлежащее нечто, какое-то существо); б) с подлежащим —родительным. Напр. Хлеба хватило ровно на пять дней; Только на словах тебя и стало и т. д.; в) с подлежащим — дательным, напр. Мне хочется, верится, плачется, легко, можно, мне пора, весело и т. п.; г) с подлежащим — творительным, напр. граблено, бито, хожено (мною, кем-либо) и т. п. Помимо этого, в данных подразделительных группах нередко встречаются предложения обоюдо подлежащные, напр. Мне следовало ехать; Собак стало не слыхать.
• Скрытые, в которых подлежащее заключено в глагол-сказуемое предложения (например, Рассветает — Рассвет происходит или совершается; Тошнит — Тошнота пронимает (меня, его); смеркается — мрак стягивается со всех сторон и т. д.^[23].

Классовский допускает в русском языке возможность согласования глагола-сказуемого с косвенными падежами подлежащего. «Возразят, может быть: о согласовании глагола с косвенными падежами, как о невозможности, и заговаривать не стоит. Будто не стоит? А в предложении, напр., Мне нельзя быть веселу (быть веселу = „веселиться“ — глагол, см. у Востокова Простр. грам., § 58) разве сказуемое не согласуется с дательным падежом мне, и разве из этого уж одного не видно, что здесь дательный падеж подлежащее? Наконец, на основании же согласуемости в примере Барыш с накладом на одних санях ездят явствует, что второе подлежащее — с накладом»^[24].