Метель (Лев Толстой)

Рассказ основан на реальном событии — в ночь на 24 января 1854 года, возвращаясь с Кавказа в Ясную Поляну, Толстой возле станицы Белогородцевской (в районе Новочеркасска) попал в метель и проблуждал всю ночь. Тогда и возник замысел рассказа^[2][3].

Писатель приступил к воплощению замысла в январе 1856 года, после возвращения из Севастополя. Создавая образы ямщиков Толстой опирался на воспоминания о той поездке. Рассказчик в снах видит образы Ясной Поляны: пруд, сад, берёзовую аллею. В образах и именах (Яков Иванов, Фёдор Филиппыч), возникающих в грёзах героя, узнаются дворовые люди Ясной Поляны. К примеру, «тетушка в шёлковом платье» списана с Татьяны Ергольской. 11 февраля рассказ был завершён. 12 февраля писатель прочёл его в редакции журнала «Современник» и отметил в дневнике, что произведением были довольны. До конца февраля писатель занимался окончательной отделкой «Метели». Рукопись не сохранилась^[2].

Впервые рассказ был опубликован в 1856 году, в третьем номере «Современника» (стр. 85—113) с подписью: «Граф Л. Толстой». При жизни писателя входил во все собрания его сочинений, отдельно не печатался^[2].

В 1870 году рассказ вышел на французском языке. В 1880-е годы «Метель» была переведена на словацкий, английский, немецкий, шведский, датский и чешский языки^[2].

Высокую оценку произведению дали писатели Иван Тургенев, Александр Островский^[4], Александр Герцен^[5] и Сергей Аксаков^[6]. Хотя Аксаков отметил и некоторые недостатки рассказа: «…подробностей слишком много, однообразие их несколько утомительно»^[7]. Василий Боткин писал Николаю Некрасову, что «Метель» «находят растянутой, но превосходной»^[8].

В статье «Очерк истории русской словесности в 1856 году», вышедшей в 1857 году в четвёртом номере журнала «Сын отечества» (статья вторая, стр. 91) «Метель» указана среди лучших беллетристических произведений 1856 года, вышедших в «Современнике»^[2].

Драматург Александр Сухово-Кобылин отметил в рассказе «художественную живость типов»^[2].

Первые журнальные отзывы были нелестными. Так, в рецензии журнала «Пантеон» «Метель» названа «хорошенькой картинкой, но без всякой мысли и содержания»^[9].

Владимир Зотов, рецензент газеты «Санкт-Петербургские ведомости» (1 апреля 1856 года, №75) отметил, что рассказ

…заключает в себе превосходные картины зимней вьюги и двенадцатичасовой поездки ночью по снежным пустыням Земли Войска Донского, но картины эти не оживлены никакою мыслью, никаким содержанием; даже портреты ямщиков, главных действующих лиц этого рассказа, как-то неясны и оставляют сбивчивое впечатление^[2].

В сентябре 1856 года в журнале «Библиотека для чтения» вышла статья Александра Дружинина, в которой он высоко оценил художественные качества произведения:

…Вещь полна тонкой, почти неуловимой поэзии. <…> В „Метели“ даровитый автор создает целую фантастическую картину из предмета, о котором прозаичный человек не способен сказать десяти слов к ряду. <…> Там — русская проза под пером художника по временам достигает тех пределов, к которым и хороший стих не всегда подходит. <…> …автор раскрывает перед нами область неуловимых личных ощущений, испытанных им в данный момент его дорожной жизни^[10].

Однако Дружинин отметил также, что излишние длинноты произведения не дают воспринимать его как оконченное и цельное, но лишь как «этюд даровитого писателя»^[10].

Рассказчик со своим спутником Алёшей зимним вечером выезжает на санях со станции возле Новочеркасска (в Земле Войска Донского). Начинается метель, рассказчик, опасаясь, что ямщик заблудится в пути, спрашивает его, реально ли доехать до станции. Ямщик не уверен, но отправляется в путь на свой страх и риск. Однако заметает так, что дороги становится не видно, и ямщик по требованию пассажиров поворачивает назад. Они уже почти вернулись, когда увидели несколько курьерских троек, проехавших мимо них по дороге с той станции, куда им было нужно. Воодушевившись тем, что проехать всё-таки можно и что теперь они могут ехать по оставленной тройками колее, они решили отправиться в путь.

Какое-то время колея была видна, но потом начала пропадать и вскоре совсем исчезла. Ямщик и пассажиры уже не могли понять, в правильном ли направлении они движутся. Рассказчик вышел поискать дорогу, но тут же в метели потерял из виду сани. Они снова решили ехать назад. Но когда увидели те же курьерские тройки, едущие по той же дороге в нужную им сторону, решили последовать за ними. Неловко развернувшись, ямщик задел оглоблей привязанных лошадей, и несколько из них убежали. Старый ямщик с тройки (Митрич) стал ругать ямщика рассказчика и потом вместе с другим ямщиком по имени Василий они отправились в погоню за лошадьми.

Сначала ехали за курьерскими тройками бодро, рассказчик говорил с ямщиком, расспрашивал о жизни. Они оказались земляками, из Тульской губернии. Ямщик — вдовец, зарабатывал в извозе, чтобы помогать брату. Ему было спокойно ехать за другими и не принимать трудных решений. Даже увидев, что те тоже сбились с дороги и кружат на месте, он говорил об этом спокойно. Ямщик предложил пассажирам снова вернуться, но рассказчик велел ему ехать за остальными. Курьерские ямщики всё чаще останавливались, пытаясь отыскать дорогу. Около полуночи курьеров нагнали двое (Василий и старик Митрич). Они поймали лошадей и каким-то образом сумели ночью в метель отыскать свои тройки.

Рассказчик в санях начал засыпать и представлять в полудрёме, как выглядят ямщики из курьерских троек, потом он стал видеть во сне сцены из прошлого (как летом в пруду утонул какой-то мужик, как сам он хотел прыгнуть в воду и спасти, сделать что-то необыкновенное, но так и не сделал, а утопленника в итоге вытащили неводом). Просыпается он от голосов ямщиков и слышит, как его ямщик уговаривает Игната с курьерской тройки забрать его пассажиров и довезти за косушку, потому что его лошади почти совсем стали. Тот соглашается, и рассказчик с Алёшей пересаживаются в сани Игната. Впрочем, новые ямщики тоже не знают, куда ехать и не уверены, что найдут дорогу в метель. Мороз усиливался. Игнат бодрится, боясь упасть духом. Ямщики увидели какое-то кочевье, но разошлись во мнениях, чьё оно и где находится.

Рассказчику хотелось спать, и он подумал, что замерзает, но в то же время ему хотелось, чтобы с ними произошло что-то необыкновенное. В полудрёме ему являются видения. Явь мешается с реальностью. Окончательно он просыпается уже утром. Снега не было, но ветер продолжал заметать. Посреди бесконечного белого поля он увидел верстовой столб, а потом и кабак, радом с которым остановился один из ямщиков, приехавший раньше. До станции оставалось полверсты. Ямщики выпили вина. Старичок попросил денег на вино у рассказчика, тот дал, но старик замёрзшими руками не смог удержать стакан — разлил и расстроился. Ему налили ещё. Они снова тронулись в путь и вскоре прибыли к станционному дому^[11].

По словам Екатерины Мураткиной, молодой Толстой в рассказе стремился изобразить «подробности чувства», к которым в наибольшей степени приковывается интерес читателей. Мураткина считает, что Толстой, создавая рассказ, отталкивался от фрагмента описания бури на море в романе Чарльза Диккенса «Дэвид Копперфильд», в котором природное явление описывается детально, эмоционально и метафорично. Описание метели у Толстого субъективно и изобилует подробностями, повторёнными, по замечанию Сергея Аксакова, в разных вариациях десятки раз. Вслед за Диккенсом Толстой подробно запечатлевает все детали метели в процессе её изменения, и именно это организует повествование в рассказе. Метель делает картину мира для героя зыбкой и непонятной, словно перенося его в другое измерение^[6]. Татьяна Ушакова отмечает, что в рассказе Толстого, как и в повести Пушкина «Метель», мотив метели связан с мотивами сна, иллюзии, выхода на первый план подсознательного^[12].

Сон рассказчика, так же как сон убаюканного бурей Гринёва в «Капитанской дочке» Пушкина, отражает в цепочке образов подсознание героя. «Метельный» сон (некое пограничное состояние между жизнью и смертью) интерпретируется как «видение, позволяющее решить или указать некоторые вечные вопросы бытия». Этот сон в «Метели» описывает как бы противоположный реальному времени жаркий день в середине лета. Сознание мальчика потрясено обыденностью смерти: мир остался прежним, и люди не изменились, а человека, который только что был жив, больше нет («Мне непонятно, как же он утонул, а вода все так же гладко, красиво, равнодушно стоит над ним, блестя золотом на полуденном солнце…»). Эти грёзы сменяются мыслями о возможности замёрзнуть насмерть в степи и внутреннего сопротивления случайной, бессмысленной смерти^[6].

Ксения Нагина видит связь между грёзами и реальностью рассказчика в его душеном состоянии — мечте о совершении необыкновенного поступка и о попадании в необыкновенное приключение, пусть даже с трагическим исходом^[1].

Толстому метель интересна тем, что она позволяет рассказчику осознать обыденность внезапной смерти, которая подстерегает людей на каждом шагу. Человек не способен предусмотреть все бесчисленные случайности на его жизненном пути, в том числе грозящие внезапной гибелью. Конец опасного приключения оказывается столь же обыденным, и это выражает заключительный возглас ямщика: «Доставили-таки, барин!»^[6].

По мнению Мураткиной, творческий метод, найденный Толстым в «Метели», подготавливает будущие открытия «Войны и мира», где план детально прописанных личных переживаний совмещается с крупными философскими и историческими планами. Уже в раннем рассказе «Метель» появляется диалектика души: душевная жизнь героя предстаёт как прихотливая смена состояний, а пейзаж перестаёт быть фоном и вплетается в повествование как часть настроения и потока переживаний героя^[6].

• 2013 — фильм Александра Гордона «Метель» по мотивам рассказа Толстого. Действие перенесено в современность^[13].