Рассказчик

Слово «рассказчик» восходит к глаголу «рассказывать» и в русском языке изначально обозначало человека, устно передающего историю, то есть субъекта коммуникативного акта. В терминологическом смысле — как обозначение особой повествовательной инстанции, отличной от биографического автора, — понятие начало формироваться в теоретической литературе XIX—XX вв. Интерес к «повествовательной точке зрения» в западном литературоведении наметился в конце XIX в.: в кружке флоберистов обсуждался вопрос об «отсутствии» и «присутствии» автора в повествовании, на рубеже веков об этом писал Генри Джеймс^[1]. В России первым сосредоточил внимание на «повествовательной точке зрения» Константин Леонтьев в начале 1860-х гг^[1].

Категория нарратора в современном терминологическом значении приобрела устойчивость в немецкоязычной теории повествования (нем. Erzählforschung, нем. Erzähltheorie) в первые десятилетия XX в. Основополагающую роль сыграла работа Кэте Фридеманн «Роль нарратора в эпической прозе» (нем. Die Rolle des Erzählers in der Epik, 1910), которая противопоставила нарративный модус драматическому и сформулировала тезис о том, что «нарратор представляет собой принятое кантовской философией гносеологическое предположение, что мы постигаем мир не таким, каким он существует сам по себе, а таким, каким он прошёл через посредство некоего созерцающего ума»^[2]. В советском литературоведении 1920-х годов теоретическую разработку проблемы рассказчика дали Б. М. Эйхенбаум, В. В. Виноградов, Ю. Н. Тынянов и М. М. Бахтин^[1].

Французский термин фр. narrateur и производное фр. narratologie (нарратология) был введён Цветаном Тодоровым в 1969 г^[3]. и закрепился в международном литературоведческом обиходе, вытеснив ряд национальных аналогов в качестве нейтрального международного термина. В отечественной науке термин «нарратор» начал активно использоваться прежде всего благодаря переводу и осмыслению западной нарратологической традиции, а также книге В. Шмида «Нарратология» (2003, 2-е изд. 2008), адресованной в первую очередь русскоязычной аудитории^[4].

В отечественном литературоведении понятия «рассказчик» и «повествователь» исторически разграничивались, хотя их трактовки расходились у разных исследователей. В «Краткой литературной энциклопедии» (1962—1978) «образ рассказчика» (рассказчик) определяется как категория, возникающая «при персонифицированном повествовании от первого лица»; такое повествование квалифицируется как «один из способов реализации авторской позиции в художественном произведении» и «важное средство композиционной организации текста»^[1]. При этом подчёркивается несводимость авторской позиции к позиции рассказчика: «авторская позиция в целом реализуется через систему оценок персонифицированного, внеличностного повествования»^[1].

Б. О. Корман последовательно разграничивал «повествователя» и «рассказчика» в рамках системно-субъектного метода^[5]. По его концепции, «повествователь» — субъект так называемого «объективного» повествования от третьего лица (нем. Er-Form), максимально приближённый к автору; «рассказчик» же — субъект персонифицированного повествования от первого лица (нем. Ich-Erzählung), наделённый индивидуальной речевой манерой и нередко значительно удалённый от авторской позиции^[6]. При этом в сказовом произведении «сказчик» ещё более удалён от автора, чем собственно рассказчик^[1]. Б. О. Корман настаивал на нежелательности употребления слова «автор» как синонима понятий «рассказчик» или «повествователь»^[7].

В. В. Виноградов вводил понятие «образа автора» как «индивидуальной словесно-речевой структуры, пронизывающей строй художественного произведения»^[8]. В формах сказа, указывал Виноградов, «образ автора обычно не совпадает с рассказчиком», хотя в принципе может совпадать с нейтральным повествователем. Это разграничение, по оценке В. Шмида, не вполне последовательно^[9].

В западной нарратологии понятие нарратора получило наиболее разработанную типологию. В. Шмид предложил использовать технический термин «нарратор», «уже не подразумевающий никакой жанровой специфичности»^[10]. По его определению, нарратор — это фиктивная инстанция, посредующая между абстрактным автором и повествуемым миром: не реальный автор, а изображаемая фигура внутри текста.

Ж. Женетт в «Фигурах III» (фр. Figures III, 1972) разграничил три измерения нарративного дискурса: историю (фр. histoire), повествование (фр. récit) и наррацию (фр. narration), определив нарратора как субъекта наррации^[11]. «Поэтика: словарь актуальных терминов и понятий» под ред. Н. Д. Тамарченко (2008) фиксирует как основное значение нарратора «особую форму субъекта речи в нарративном тексте», предполагающую опосредование между автором и повествуемым миром и принципиально отличающуюся от имплицитного автора, который «вненаходим» по отношению к тексту^[12].

Понятие «рассказчик» (нарратор) занимает центральное место в системе нарратологических категорий, образуя узловой пункт нескольких теоретических оппозиций. Прежде всего, нарратор противопоставляется биографическому автору и имплицитному автору: все три инстанции задействованы в передаче повествовательного смысла, однако различаются по степени «вымышленности» и принадлежности к тексту. Нарратор — фиктивная инстанция внутри текста; имплицитный автор — реконструируемый читателем образ ценностно-нормативной системы, организующей текст (термин введён У. Бутом^[13]); биографический автор — реально существующая историческая личность, которую необходимо аналитически отделять от обеих перечисленных инстанций.

Нарратору в коммуникативной структуре текста соответствует нарататор (англ. narratee) — фиктивный адресат повествования, имплицитно или эксплицитно присутствующий в тексте^[14]. Принципиальное значение имеет также разграничение нарратора и фокализатора, то есть субъекта, чьё восприятие организует повествование: если нарратор определяет, «кто говорит», то фокализатор — «кто видит» (разграничение Ж. Женетта^[15]). Смежная проблема точки зрения нарратора детально разработана Б. А. Успенским в четырёх планах — идеологическом, фразеологическом, пространственно-временно́м и психологическом^[16].

Проблема повествовательного опосредования восходит к античности. Платон в «Государстве» (кн. III) разграничил «диегесис» (собственно повествование поэта) и «мимесис» (подражание речи героев), установив первичную оппозицию, ставшую отправной точкой для последующих теоретических построений^[17]. Аристотель в «Поэтике» различал несколько модусов изображения в зависимости от того, кто говорит — сам поэт или изображаемые им персонажи. Эти античные разграничения получили продуктивное переосмысление в нарратологии XX в. через оппозицию англ. telling vs. англ. showing в англо-американской традиции. В XIX в. Г. Флобер сформулировал принцип «объективного» повествования, исключающего явное авторское присутствие; Г. Джеймс в авторских предисловиях к своим романам разработал понятие «центрального сознания» (англ. central consciousness).

Систематическая теоретическая разработка понятия рассказчика в отечественном литературоведении началась в 1920-е гг. Б. М. Эйхенбаум в работах «Как сделана „Шинель“ Гоголя» (1918) и «Лесков и современная проза» (1925) показал механизм конструирования сказового рассказчика как художественного приёма^[18]. В. В. Виноградов в работах «О художественной прозе» (1930) и «Стиль прозы Лермонтова» (1941) заложил основы учения об «образе автора» и «образе рассказчика» как структурно-стилистических категориях^[19]. Б. В. Томашевский в «Теории литературы. Поэтике» (1925) рассматривал проблему повествователя в связи с разграничением фабулы и сюжета^[20].

М. М. Бахтин в работах «Проблемы творчества Достоевского» (1929, переработанное издание «Проблемы поэтики Достоевского», 1963) и «Слово в романе» (1934—1935, опубл. 1975) кардинально пересмотрел позиции формалистов, введя понятия полифонии, диалогизма и двуголосого слова. В системе Бахтина рассказчик — это не просто речевой приём, но носитель особого голоса, вступающего в диалогические отношения с авторским и читательским голосами. Полифонический роман Достоевского, по Бахтину, принципиально отличается от монологического тем, что в нём «нет и не должно быть единого авторского голоса»: все голоса, включая повествовательный, равноправны^[21].

На Западе становление нарратологии как самостоятельной дисциплины связано с именами нескольких исследователей. Ф. К. Штанцель в монографиях 1955 и 1964 гг. разработал классификацию нарративных ситуаций, получившую окончательный вид в «Теории повествования» (1979)^[22]. У. Бут в «Риторике художественной литературы» (1961) ввёл два понятия, ставших центральными для последующей нарратологии: «имплицитный автор» (англ. implied author) и «ненадёжный рассказчик» (англ. unreliable narrator)^[23]. Ненадёжным, по Буту, является рассказчик, нормы и ценности которого расходятся с нормами имплицитного автора произведения.

Ж. Женетт в «Фигурах III» (1972), исследуя «Поиски утраченного времени» М. Пруста, выработал наиболее разветвлённую типологию нарраторских позиций, основанную на двух независимых критериях — отношении нарратора к повествовательному уровню и отношении к истории^[24]. Сеймор Чатман в «Истории и дискурсе» (англ. Story and Discourse, 1978) предложил коммуникативную модель нарратива, в которой нарратор занимает место между имплицитным автором и нарататором (англ. narratee), а вся цепочка разворачивается от реального автора к реальному читателю^[25].

Б. А. Успенский в «Поэтике композиции» (1970) разработал многоплановую теорию точки зрения в художественном тексте, рассматривая нарраторскую позицию в четырёх взаимосвязанных планах^[16]. Эта работа стала важнейшим отечественным вкладом в нарратологию и получила международное признание (немецкий перевод 1975 г., английский — 1973 г.). Б. О. Корман в «Литературоведческих терминах по проблеме автора» (1982) закрепил разработанный им понятийный аппарат — разграничение повествователя, рассказчика и сказчика по степени удалённости от авторской позиции^[6]. Н. А. Кожевникова в монографии «Типы повествования в русской литературе XIX—XX вв.» (1994; 2-е изд. 2024) дала детальную классификацию повествовательных форм в контексте русской литературной традиции^[26].

Фундаментальным событием для русскоязычной нарратологии стало издание монографии В. Шмида «Нарратология» (2003; 2-е изд. 2008), впервые систематически ознакомившей русского читателя с теоретическими позициями западной нарратологии и одновременно уделившей особое внимание вкладу славянских теоретиков, прежде всего представителей Московско-тартуской школы (Ю. М. Лотман, Б. А. Успенский) и русского формализма^[27]. В «Поэтике: словаре актуальных терминов и понятий» под ред. Н. Д. Тамарченко (2008) понятие нарратора получило развёрнутую энциклопедическую кодификацию^[12].

В. Шмид, опираясь на оппозицию понятий «диегесис» и «экзегесис», разграничивает диегетического нарратора (нем. diegetischer Erzähler) — присутствующего и в плане повествования, и в плане повествуемой истории как её персонаж или участник, — и недиегетического нарратора (нем. nichtdiegetischer Erzähler) — существование которого ограничивается планом повествования и который повествует лишь о других фигурах диегесиса^[28]. Диегетический нарратор распадается на «повествующее „я“» (нем. erzählendes Ich) — нарратора-субъекта в момент рассказывания — и «повествуемое „я“» (нем. erlebtes Ich) — персонажа в изображаемом прошлом.

Ж. Женетт выделяет нарраторов по двум независимым критериям. По уровню повествования: экстрадиегетический (фр. extradiégétique) нарратор располагается на уровне основного нарратива; интрадиегетический (фр. intradiégétique) является персонажем первичного нарратива и рассказывает вторичный^[29]. По отношению к истории: гомодиегетический (фр. homodiégétique) нарратор присутствует в истории, которую рассказывает (как протагонист или как свидетель); гетеродиегетический (фр. hétérodiégétique) нарратор отсутствует в ней^[24]. Крайний случай гомодиегетического нарратора-протагониста Женетт называет «автодиегетическим» (фр. autodiégétique)^[30].

В типологическом круге Штанцеля три нарративные ситуации характеризуются различными конфигурациями трёх бинарных оппозиций. Аукториальная нарративная ситуация (нем. auktoriale Erzählsituation) характеризуется доминированием внешней перспективы и ощутимым присутствием нарратора как посредника между историей и читателем. Персональная нарративная ситуация (нем. personale Erzählsituation) строится на доминировании рефлектора, чьё внутреннее состояние передаётся без явного нарраторского опосредования. Нарративная ситуация от первого лица (нем. Ich-Erzählsituation) предполагает тождество нарратора как субъекта речи с персонажем, совмещающим «повествующее» и «повествуемое» «я»^[31].

В. Шмид различает эксплицитного нарратора — называющего своё имя, описывающего себя, прямо оценивающего события, — и имплицитного нарратора, проявляющегося лишь через симптоматические признаки: отбор событий, перспективу, стиль, оценочные суждения^[32]. По степени личностности нарратор может быть «личностным» (наделённым характерологическими чертами) или «безличным»; по антропоморфности — человекоподобным, неантропоморфным или сверхчеловеческим (всеведущий нарратор)^[33].

Понятие ненадёжного рассказчика (англ. unreliable narrator), введённое У. Бутом, определяется расхождением норм и ценностей нарратора с нормами имплицитного автора^[34].

Понятие рассказчика широко применяется при анализе конкретных произведений русской и мировой литературы. В «Повестях Белкина» А. С. Пушкина (1831) выстроена сложная система вложенных нарраторов: Иван Белкин как нарратор-хроникёр сам не сочиняет рассказы, а передаёт услышанные от разных рассказчиков истории, каждый из которых обладает собственным голосом и углом зрения; в терминологии Женетта эта конструкция описывается как сочетание экстра- и интрадиегетических нарраторов. В «Братьях Карамазовых» Ф. М. Достоевского рассказчик-хроникёр организует «внешний ход событий», тогда как «внеличностное повествование способствует выявлению и частичной авторской оценке сложных психологических состояний и точек зрения героев»^[1].

В «Герое нашего времени» М. Ю. Лермонтова нарраторская позиция меняется от части к части: странствующий офицер-рассказчик уступает место Максиму Максимычу, затем дневнику самого Печорина — в терминологии Женетта нарратив движется от экстрадиегетического гетеродиегетического к интрадиегетическому гомодиегетическому нарратору. В «Лолите» В. В. Набокова (1955) диегетический нарратор Гумберт Гумберт является классическим примером «ненадёжного рассказчика» в бутовском смысле: его самооправдательная риторика систематически расходится с тем, что читатель способен реконструировать как «действительное» положение дел. Н. А. Кожевникова анализирует подобные случаи в рамках типологии повествования, описывая взаимодействие «плана автора» и «плана персонажа»^[35].

Одна из дискуссионных проблем нарратологии — вопрос об универсальности нарратора: следует ли предполагать нарратора в каждом нарративе, включая «показывающие» тексты? Сторонники «пан-нарраторской» позиции (М. Принс и ряд структуралистов) настаивают на том, что любой нарратив предполагает нарратора, пусть и редуцированного до минимума. Противники (Т. Кёппе и Й. Штюринг, 2011) полагают, что в «показывающих» текстах — драматических по структуре — наличие нарратора не может быть доказано^[36]. В. Шмид занимает промежуточную позицию, признавая нарратора обязательным в нарративах с отчётливыми признаками нарративного опосредования, но факультативным в максимально «прозрачных» повествованиях^[37].

Бутовское разграничение нарратора и имплицитного автора вызвало продолжительную дискуссию. Женетт в «Новом дискурсе повествования» (фр. Nouveau discours du récit, 1983) критиковал понятие имплицитного автора как избыточное, полагая, что нарратор и так отвечает за организацию дискурса^[38]. Чатман, напротив, настаивал на необходимости этого разграничения, рассматривая имплицитного автора как «направляющий разум» нарратива^[25]. Современная позиция большинства нарратологов допускает аналитическую ценность разграничения при понимании имплицитного автора как реконструируемой читателем ценностной инстанции, а не отдельного «голоса» в тексте.

В женеттовской типологии фокализации — нулевой, внутренней и внешней^[15] — заложено ключевое для нарратологии разграничение субъекта речи и субъекта восприятия. М. Бал оспорила часть женеттовской терминологии, введя понятие «фокализатора» как субъекта, чьё восприятие структурирует нарратив, и указав на неточности в исходной классификации^[39]. Дискуссия о соотношении нарратора и фокализатора продолжается; проблематичны прежде всего случаи смешанной фокализации в несобственно-прямой речи, при которой голос нарратора и голос персонажа неразличимы.

Дискуссия о природе ненадёжности нарратора разделила исследователей на приверженцев риторического подхода, восходящего к Буту, и сторонников конструктивистского подхода (А. Нюннинг, Т. Якоби), для которых ненадёжность — не свойство текста, а результат читательской интерпретации^[40]. По Нюннингу, «информация, на которой строится проекция ненадёжного нарратора, извлекается в не меньшей мере из сознания читателя, чем из текстовых данных». Дж. Фелан предложил «когнитивно-риторический» синтез, учитывающий как текстовые сигналы, так и читательский ответ^[41].

В лингвистике и нарративном анализе понятие нарратора пересекается с категориями субъекта речи, дейксиса и точки зрения. В. В. Виноградов изучал рассказчика в первую очередь как стилистическую категорию — как особую «словесно-речевую маску», реализуемую в тексте^[42]. Лингвистика текста и дискурс-анализ рассматривают нарратора как конструкт высказывания, реализуемый через определённые дейктические и модальные показатели, маркеры оценки и временно́й отнесённости.

В семиотике и теории коммуникации нарратор трактуется как элемент нарративной схемы передачи смысла. В Московско-тартуской семиотической школе нарраторская позиция изучалась в контексте общей теории точки зрения и структурного анализа текста. Ю. М. Лотман в «Структуре художественного текста» (1970) рассматривал нарратора как «устройство порождения смысла», связанное с оппозицией «своего» и «чужого» семантических полей^[43].

С развитием нарратологии понятие нарратора было распространено на нелитературные нарративы. С. Чатман в книгах «Повествование в кино и прозе» (1978) и англ. Coming to Terms (1990) адаптировал нарратологический аппарат к кинематографу, разграничив «диегетические» и «миметические» нарративы^[44]. В современной кинонарратологии понятие «экранного нарратора» (англ. screen narrator) применяется к голосу за кадром (англ. voice-over), персонажам, ведущим повествование, и другим нарративным инстанциям визуальных текстов. В исследованиях видеоигр, комиксов и цифровых нарративов нарратология также опирается на понятие нарратора, адаптированное к интерактивным и мультимодальным формам.

В компаративистике понятие нарратора позволяет сопоставлять повествовательные стратегии разных национальных литератур и эпох. «Поэтика: словарь актуальных терминов и понятий» (2008) содержит сравнительную таблицу терминологии поэтики в русской, английской, немецкой, французской, итальянской и польской традициях^[45], свидетельствующую о расхождениях терминологических систем и необходимости критического сопоставления при межъязыковых аналитических операциях.