Limpieza de sangre

Статуты о чистоте крови были механизмом правовой дискриминации в Королевстве Кастилия, Арагон и Португалия^[5], направленным против «новых христиан», группы, состоящей из новообращённых евреев и меньшинств морисков. Эти статуты требовали от людей, желающих попасть в определённые учреждения, доказать, что они являются потомками «старых (исконных) христиан». Они появились после восстания под предводительством Перо де Сармиенто в Толедо (1449 г.), в результате которого был принят документ Sentencia-Estatuto. Были оспорены церковными представителями, поскольку подразумевали, что крещения недостаточно для стирания грехов или обеспечения духовного равенства, что противоречило христианской доктрине.

Устав о чистоте крови был основан на убеждении, что «жидкости организма, и особенно кровь, передают определённое количество нравственных качеств от родителей к детям» и что «евреи как народ не способны измениться, несмотря на обращение в христианство»^[6]. Вот что писал монах Пруденсио де Сандоваль о «священном и благоразумном» законе о чистоте крови, принятом в соборе Толедо в 1555 году, который послужил образцом для всех последующих законов:

[…] Кто может отрицать, что в потомках евреев сохраняется и проявляется склонность ко злу, унаследованная от их древней неблагодарности и невежества, точно так же, как у чернокожих людей — от их врожденной черноты? […] Еврей может происходить с трёх сторон от джентльменов или старых христиан, но одна дурная родословная заражает и губит его, потому что евреи во всех отношениях приносят вред своими действиями^[7].

С другой стороны, предметом споров остаётся вопрос о том, стали ли иберийские законы о чистоте крови причиной позднего европейского расизма. По мнению Жана-Фредерика Шауба, «вклад иберийских законов о чистоте крови в формирование расовых категорий лежит на стыке личного отчуждения и коллективной стигматизации». По мнению Макса Себастьяна Херинга Торреса, «впервые в европейской истории критерии „расы“ и „крови“ были использованы в качестве стратегии маргинализации». Моралист Торрехонсильо без колебаний утверждал в книге Centinela contra judíos, что «иудаизм определяется по „крови“, независимо от того, было ли обращение в христианство двадцатью одним поколением ранее»^[8].

По мнению историка Хосе Мануэля Ньето Сориа, статуты о чистоте крови были материализацией расизма в антиконверской пропаганде, утверждавшей, что «присущая обращённым порочность» объясняется еврейской кровью, текущей в их жилах^[9].

Согласно верованиям, унаследованным от Античности и Средневековья, считалось, что кровь — одна из «четырёх гумуров человеческого тела» — обладает способностью передавать качества человека из поколения в поколение — благодаря внутренним процессам она принимала вид материнского молока и отцовской спермы. Следовательно, в обычном и юридической терминологии «кровь» обозначала «наследие/наследственность» — понимаемое как «родословная» (фр. héritédité, англ. heredity) и как «наследование благ» (фр. héritage, англ. heritage) — а также имела духовное измерение, связанное с кровью, пролитой Иисусом Христом на кресте и запечатлевшей новый завет с Творцом. Таким образом, «крови» приписывалась способность передавать физические и психические характеристики людей по наследству. Отсюда, например, возникает заинтересованность социальных групп, пользующихся привилегиями, в установлении генеалогий, «чтобы обосновать свой статус извечным и естественным превосходством»^[10].

Колумбийский исследователь Макс Себастьян Херинг Торрес подчеркнул:

[…] слава и честь были принципами, определявшими, кого принимать в общество, а кого нет, в рамках сословного строя. Честь проистекала из происхождения, рода занятий и сословия и служила символическим капиталом. Однако честь не была чем-то врожденным, неизменным или вечным: её нужно было оберегать и защищать. Честь не была чем-то незыблемым и могла меняться: преступники, бродяги, маги, палачи, могильщики и проститутки — все они считались бесчестными, не говоря уже о еретиках и евреях^[11].

Последние «представляли собой презираемое меньшинство»; но когда после погромов конца XIV века произошло насильственное обращение в другую веру, «инаковость евреев — проявлявшаяся в их одежде, жилищах, религиозных обрядах и пищевых привычках — перешла в невидимость». Невидимость означала, что культурные традиции стали незаконными, второстепенными и тайными^[11]. Французский историк Жан-Фредерик Шауб согласился с Торресом:

[…] до обращения христиане уже испытывали трудности с идентификацией евреев. Об этом, по крайней мере, свидетельствуют предписания по одежде, наложенные на них, чтобы сделать их узнаваемыми (жёлтые значки или красные шапочки). Но с того момента, как евреи приняли воду крещения, их невидимость стала полной^[7].

Британский испанист Генри Кеймен также подчёркивал важность понятия «честь» в феодальных обществах. В самом простом смысле она основывалась на мнении соседей о человеке и была скомпрометирована преступлением или неподобающим поведением. Таким образом, это было социальное понятие. У маргиналов не было чести. Не имели чести и те, кто исповедовал другую религию, например, евреи и мусульмане.

В XV веке, с массовым обращением евреев в христианство после резни 1391 года и социальным подъёмом этих новых христиан, то, что начиналось как социальная дискриминация, превратилось в социальный антагонизм и расизм. Распространилась идея, особенно в Кастилии, что старые христиане обладают честью только потому, что в их жилах нет еврейской крови […]. «Хоть я и беден, — говорит Санчо Панса, — но я старый христианин и никому ничего не должен^[12]».

Главный аргумент заключался в следующем: в телах иудеоконверсо, несмотря на их принадлежность к христианству, еврейская кровь оказывала негативное влияние на их мораль и поведение. По мнению старых христиан, кровь неофитов влияла на их существо настолько, что, будучи христианами, они продолжали вести себя как евреи. Другими словами, связь между характеристиками крови и поведением сохранялась и проявлялась в христианском теле, когда еврейское происхождение было очевидным^[13].

К концу христианского завоевания Иберии и насильственного обращения или изгнания мусульманских мудехаров и евреев-сефардов в Испании, население Португалии и Испании номинально было христианским^[14]. Население Испании, составлявшее 7 млн человек, включало до миллиона новообращённых из ислама и 200 000 новообращённых из иудаизма, которых в совокупности называли «новыми христианами»^[15]. Новообращённых из иудаизма называли конверсо или марранами, а новообращённых из ислама — морисками. Новохристиан часто обвиняли в том, что они были «лжеобращенными» и тайно исповедовали свою прежнюю религию как крипто-иудеи или крипто-мусульмане. После изгнания евреев в марте 1492 года, когда был принят Альгамбрский эдикт, обвинения в неискреннем обращении евреев во время испанской инквизиции только усилились^[16].

Концепция чистоты крови стала больше ассоциироваться с происхождением и «кровью» (родословной), а не с личной религией и убеждениями.

Игнатий Лойола, основатель иезуитов, утверждал, что «он воспринял бы как особую милость от нашего Господа происхождение из еврейского рода»^[17]. В первые 30 лет существования Общества Иисуса многие иезуиты были конверсо. Однако фракция противников конверсо привела к принятию «Декрета о происхождении» (1593 г.), который провозгласил, что еврейское или мусульманское происхождение, независимо от степени отдалённости, является непреодолимым препятствием для приёма в Общество Иисуса. Таким образом, испанский принцип чистоты крови распространился на иезуитов по всей Европе и миру^[18].

Александр Марикс отметил, что указ 1593 года, вопреки желанию Игнатия Лойолы, запрещал принимать в Общество Иисуса евреев и мусульман-конверсо, а также всех, кто имел еврейские или мусульманские корни, независимо от степени родства. Иезуитский учёный Джон Падберг утверждал, что запрет распространялся только на тех, кто принял иудаизм или ислам. «Декрет о происхождении» XVI века оставался в силе среди иезуитов гораздо дольше, чем в испанском государстве, но со временем ограничение, связанное с мусульманским происхождением, было отменено^[19], и под запрет попали только люди еврейского происхождения. В 1923 году 27-я Генеральная конгрегация ордена иезуитов повторила: «Препятствие по происхождению распространяется на всех, кто происходит из еврейской семьи, за исключением случаев, когда очевидно, что их отец, дед и прадед принадлежали к католической церкви». Только в 1946 году, после Второй мировой войны, 29-я Генеральная Конгрегация отказалась от этого требования, но по-прежнему призывала «проявлять осторожность перед приёмом кандидата, в отношении которого есть некоторые сомнения относительно характера его происхождения»^[19].

Для многих испанцев концепция limpieza de sangre была серьёзным препятствием для эмиграции в Америку, поскольку для переезда в Испанскую империю требовалось доказать, что среди их предков не было мусульман или евреев. Однако на заморских территориях Испании эта концепция стала ассоциироваться с расовой чистотой как для испанцев, так и для коренного населения^[20]. Доказательства расовой чистоты требовались в самых разных обстоятельствах как в Испании, так и на её заморских территориях. Кандидаты на должность и их супруги должны были получить сертификат чистоты, доказывающий, что у них нет еврейских или мусульманских предков, а в Новой Испании — доказательство белизны и отсутствия в роду тех, кто занимался ручным трудом^[21].

Кроме того, ещё в XVI веке, вскоре после начала испанской колонизации Америки, в «Законах Индий» было принято несколько постановлений, запрещавших евреям, мусульманам и их потомкам эмигрировать в заморские колонии и селиться там^[22]. Существовал процветающий бизнес по изготовлению поддельных документов, которые позволяли конверсо эмигрировать на заморские территории Испании^[23]. Положения, запрещающие эмиграцию, неоднократно подчёркивались в более поздних изданиях Законов, что свидетельствует о том, что эти правила часто игнорировались^[24]. Скорее всего, это происходило потому, что колониальные власти в то время смотрели на ситуацию сквозь пальцы, поскольку навыки этих иммигрантов были крайне необходимы. В период, когда Португалией и Испанией правил один монарх (1580—1640 гг.), португальские купцы, многие из которых были криптоевреями, выдававшими себя за христиан, стали важными членами купеческих сообществ в столицах вице-королей Мехико и Лиме. Когда в 1640 году Португалия успешно восстала против Испании, Священная канцелярия инквизиции в обеих столицах начала интенсивные расследования с целью выявления и преследования криптоевреев, что привело к ауто-да-фе в середине XVII века^[25].

Коренные жители испанской Америки считались «чистокровными» из-за их статуса язычников и новообращённых христиан, приравненных к первым христианам или исконным христианам. В силу такого толкования касики и главные дворяне из числа коренного населения могли сразу получать сертификаты чистоты крови, что позволяло им иметь доступ к юридическим и социальным привилегиям дворянства, а также пользоваться достоинствами и почестями в пределах Испанской монархии, включая сам полуостров^[26].

Что касается испанцев, то в Америке статуты чистоты крови применялись в качестве инструмента дискриминации для получения доступа к высоким аристократическим, военным или церковным должностям, зарезервированным для «островетян», креолов или членов определённых «каст»^[27]. Они должны были подтвердить отсутствие предков евреев или морисков. С другой стороны, в Recopilación de las Leyes de Indias приводятся многочисленные эдикты, которые запрещали новообращённым, их потомкам и тем, кого примирила инквизиция, путешествовать в Америку. Это неоднократное повторение некоторые авторы считают признаком того, что эти положения часто игнорировались^[28]. Однако эти титулы можно было приобрести путём покупки или получить по королевской милости. Поскольку они использовались только для занятия высоких иерархических должностей, они были неактуальны в колониальном обществе, отмеченном растущей метисацией, когда различия между кастами и цветом кожи становились всё более размытыми^[29][28].

Британский историк Джон Эллиотт описал испаноязычное американское колониальное общество как «пигментократию», где смешение крови между расовыми группами функционировало как механизм контроля для элиты^[30]. Обвинение в «смешанной крови» (метисации между испанцами, коренными жителями или африканцами) служило для оправдания дискриминационной политики, которая могла отстранить их от государственных должностей, муниципальных корпораций, религиозных орденов, университетов, гильдий и братств, а также различных колониальных должностей^[30]. По словам Эллиотта, «испанская колониальная Америка превратилась в общество, закодированное по цвету кожи»^[31]. Однако цвет кожи не был единственным критерием оценки, он сопровождался другими аспектами, такими как легитимность через законное рождение, символы социального статуса или чистота крови^[32].

Колумбийский историк Макс Себастьян Херинг Торрес отмечал, что «коренное дворянство было объявлено чистым и в этом смысле приравнивалось к старым христианам». Через чистоту крови не только создавались новые аксиомы чести; также выстраивались символические границы между чистыми и нечистыми, высшими и низшими. Благодаря построению этих бинарных категорий, интегративное воздействие крещения было подорвано, в той степени, в которой происхождение, наследие и тело действовали как платформы для включения или исключения. «Таким образом, мы приходим к выводу, что из полуостровного расового антииудаизма чистота крови в Америке превратилась в колониальную стратегию расизации, поскольку она иерархически кодировала социальные отношения через физические и культурные символы»^[33].

Таким образом, как отмечал Херинг Торрес, понятие чистоты крови «в испано-американском контексте претерпело значительные изменения, поскольку в данном случае оно было связано с сословной логикой. Тем не менее, за исключением вышесказанного, очевидно, что в испаноязычной Америке чистота крови ассоциировалась с цветом кожи и оказывала влияние на большинство „небелых“ непривилегированных групп населения». Понятие «расы» в колонии, как и в Испании, означало происхождение. И, как и там, в Новом Свете, «раса» также подразумевала наличие изъяна, пятна на родословной^[34].

Но, в отличие от Испании, этот изъян проявлялся не только в памяти и качествах человека, но и в цвете кожи (особенно с конца XVII века и на протяжении всего XVIII века) в вице-королевстве Новая Гранада^[34]. Таким образом, в процессах, связанных с чистокровностью, определяющим фактором была «белизна», поскольку «небелый» цвет стал синонимом нечистоты, а «белый» — чистоты и качества. В ходе судебного разбирательства 1766 года один из свидетелей заявил, что кандидат и его жена «не имеют в жилах ни капли дурной крови, будь то индейской, негритянской или мулатской»^[35].

В ходе другого процесса 1757 года свидетель заявил, что знал кандидата «в лицо, по делам и общению» и «с тех пор, как он приехал в этот город […], его считали, знали и слыли за белого человека без пятен или примеси плохой расы в его происхождении, и как таковой он был принят в Коллегию дель Росарио упомянутого города Сантафе»^[35]. Ещё в 1789 году капуцин Хоакин де Финестрад писал в своём труде El vasallo Instruido, что «сама природа белых не хотела унижать позорным пятном, которое несёт в себе кровь чернокожих, замбо, мулатов и другие касты людей, за исключением чистокровных индейцев». Столкнувшись с трудностями при классификации различных кастовых определений, в поздней колониальной эпохе все эти символические, экономические, социальные, фенотипические разграничения, а также разграничения по степени чистоты и нечистоты частично утратили актуальность^[36].

Сегрегационные барьеры между «испанцами» и кастами не были непреодолимыми. В серии картин «Каста», приписываемых новоиспанскому художнику Хосе Хоакину Магону, было отмечено: «Если соединение происходит от испанца и индейца, пятно исчезает в третьем поколении, потому что считается, что от испанца и индейца происходит метис, от него и от испанца — кастизо, а от кастизо и испанца уже испанец»^[37]. Более того, с конца XVI века метисы законного происхождения могли приобрести у короны, всегда нуждавшейся в средствах, сертификат, классифицирующий их как «испанцев», со всеми преимуществами, которые подразумевались для их потомков. Однако, по мнению историка Марии Евгении Чавес, «если принять, что рамки значимости различий, закреплённые в концепциях расы и расовых различий, появляются в середине XVIII века в контексте упадка иберийской колониальной власти и консолидации новых колониальных держав в Северной Европе, то применение этих концепций является очевидным анахронизмом»^[38].

Как отмечал Макс Себастьян Херинг Торрес из Национального университета Колумбии, «чистота крови интерпретировалась с разных точек зрения, и нет единого мнения о её значении в рамках истории расизма». Английский историк Сесил Рот в 1940 году назвал чистоту крови «расовым антисемитизмом» и «прецедентом арийского законодательства XX века», а испанский историк Антонио Домингес Ортис считал доктрину чистоты крови «абсолютным расизмом». Некоторые историки выступали против этих тезисов. Например, исследователь Гвидо Киш возразил Роту: «Эта концепция и расовая доктрина не имеют никакой основы в средневековом церковном или светском праве». Гарвардский профессор Франсиско Маркес Вильянуэва отрицал расистское понимание чистоты крови, поскольку она не основывалась на неизменных биологизмах^[39].

Французский историк Жан-Фредерик Шауб в 2014 году поставил вопрос о том, «стояли ли статуты чистоты крови у истоков европейского расизма», и ответил, что «ответ должен быть весьма неоднозначным»^[6].

С одной стороны, своды законов и инквизиционные процедуры укрепляли идею о том, что нравственные качества передаются через жидкости и ткани организма из поколения в поколение. Эти инструменты изоляции были призваны исключить из общества группы и семьи, которые, при этом, ничем не отличались от своих соседей и сограждан. Ни язык, ни цвет кожи, ни даже религия, которую они исповедовали, не были причиной для отвержения. Поэтому необходимо было раскрыть их истинную сущность — сущность злую и опасную для большинства общества. С этой точки зрения работа иберийских обществ по самоочищению стала важным этапом в истории расовых категорий. С другой стороны, на протяжении раннего Нового времени расовая принадлежность людей и групп смешивалась с социальными, религиозными и даже климатическими и астрологическими факторами. Только в более поздние времена расовая принадлежность стала достаточным критерием для определения людей и сообществ. В XVII веке Европа до этого ещё не дошла

Херинг Торрес также отметил^[39]:

В исследуемом контексте чистота крови рассматривается как антиеврейский расизм, основанный на таких концептуальных элементах, как заражение, нечистота, наследие и «раса» как дефект родословной. В повседневной жизни эти дискурсивные принципы превращались в манипулятивную систему, которая исключала или допускала кандидатов в зависимости от того, насколько нечистой или чистой считалась их кровь. Исключали не по религиозному признаку, а по происхождению, из-за которого, как опасались, могло проявиться аморальное поведение, связанное с «расой» в крови.

По мнению историка Хосе Мануэля Ньето Сориа, статуты чистоты крови были материализацией расизма в антиконверсионной пропаганде, которая утверждала, что «внутренняя порочность новообращённых» обусловлена еврейской кровью, текущей в их жилах^[9].

Антиконверсионная пропаганда добавляла к своим аргументам явный расистский подтекст, отвергая новообращенных из-за их еврейского происхождения, которое, как считалось, накладывало неизгладимый отпечаток на их детей и детей их детей. Старые христиане, вступившие в семейные отношения с новообращенными, напоминали, что те принесли в их семьи яд еврейской крови^[9].