История изучения предложения русского языка

Своеобразие синтаксиса как языковедческой дисциплины состоит в том, что входящие в его круг языковые единства и грамматические категории «очень разнообразны и неоднородны по существу и по внешности»^[1]. В первую очередь это относится к предложению. В том, что проблема предложения входит в круг синтаксического исследования, никто с начала XIX века не сомневался. При этом попытки определить природу предложения с точки зрения учения о «сочетании знаков языка» лингвистам, как правило, казались обречёнными на неудачу. Это казалось настолько очевидным, что многие лингвисты старались построить учение о предложении не столько на грамматическом, сколько на логическом, а позже и на психологическом фундаменте. Синтаксис предложения либо отдавался во власть логики, либо сближался с морфологией, опираясь на грамматические понятия частей речи, а затем словосочетаний. Представлялось, что с функциональной точки зрения между простым предложением и сцеплением бывших предложений, образующим интонационно-смысловое целое, нет принципиальных различий. Как следствие, понятие предложения становилось настолько широким, что в его рамках умещались разнообразные типы высказываний — от междометного возгласа до сложного периода. При этом до 1880-х годов ещё не высказывалось взгляда на предложение как на интонационно-смысловое единство. Наличие форм сказуемости считалось, как правило, обязательным для предложения. Роль интонации в оформлении предложения в отечественной грамматике впервые, вероятнее всего, была подчёркнута в синтаксических трудах А. В. Добиаша^[2].

Произведённая Г. Штейнталем в середине 1850-х годов критика логико-грамматических построений, в рамках которых живые формы языка приносились в жертву законам логики, положила конец отожествлению предложения и суждения. Однако на место логического суждения у некоторых грамматистов вставало суждение психологическое как внутренняя основа предложения. Появилось множество определений и концепций предложения, в рамках которых психологическая или семантическая завеса скрывала многообразие синтаксических форм высказываний. Несмотря на это, отдельные исследователи (например, А. А. Потебня) писали о необходимости изучения исторических закономерностей изменений категории предложения в свете общей проблемы развития языка и мышления, а также указывали на бессодержательность чисто психологических определений предложения^[3].

К 1870—1880-м годам обозначился кризис теории предложения, которая была закреплена «Опытом исторической грамматики русского языка» Ф. И. Буслаева. Двойственность принципов — конкретного историко-лингвистического и логического, которыми руководствовался Буслаев в своих синтаксических исследованиях, была обнаружена в полемике 1860—1870-х годов по спорным вопросам русской грамматики. Она дала толчок к обсуждению проблемы предложения, его структуры и типов^[4]. С 1870—1890-х годов возникает сомнение, в какой мере приложимы к предложению заимствованные из логики и затем освоенные психологией понятия «субъекта» и «предиката», «подлежащего» и «сказуемого» (этот скептицизм особенно остро обнаружился в исследованиях Добиаша). К концу XIX — началу XX века растёт разочарование и в психологических теориях предложения. К началу XX столетия психологические теории предложения, впитавшие в себя множество идей «логической грамматики», все больше стали запутываться в противоречиях. Становилось все более ясно, что на путях психологического анализа проблема грамматической структуры предложения, его типологии и этапов исторического развития не может быть разрешена. Эволюционный психологизм не смог привести к познанию объективных закономерностей исторического развития грамматического строя языка. При этом именно в период увлечения психологическими учениями о суждении или о разных актах мышления как фундаменте предложения внимание было привлечено к таким важным, конструктивным элементам словесного выражения, как логическое ударение, интонация, паузальное членение, ритмико-мелодическая сторона речи и разные формы речевой экспрессии, виды модальности предложения^[5].

Наметились два новых направления, где обозначались обнадёживающие перспективы в разрешении задачи предложения. В первую очередь открылись возможности возврата к логическим теориям суждения, но не с той стороны, где раньше грамматика сближалась с логикой, подчинившись её влиянию. Сама логика значительно углубила учение о суждении, его функциях и его видах. Грамматика вновь обратилась к логике за новым словом по поводу предложения. Эти веяния нашли выражение в таких синтаксических концепциях, как грамматические построения В. А. Богородицкого, синтаксические исследования А. И. Томсона, первые издания «Русского синтаксиса в научном освещении» А. М. Пешковского, «Синтаксис русского языка» А. А. Шахматова. Другой путь освобождения от психологизма был открыт в поисках чисто грамматических определений предложения (например, в учении Потебни намечался выход в эту сторону)^[6].

Михаил Васильевич Ломоносов рассматривает предложение как выражение суждения (по терминологии эпохи — «рассуждения»). «Сложение знаменательных частей слова, или речений производит речи, полной разум в себе составляющие чрез снесение разных понятий», — пишет учёный. Ломоносов, следовательно, к законченности мысли и грамматически оформленной связи слов как признакам предложения присоединяет ещё один — «снесение» (сопоставление, объединение) различных понятий в акте предикации. Ломоносов отмечает: «Вещь иметь должна прежде своё бытие, потом деяния» («Российская грамматика»). Так выводится наиболее распространённый в русском языке тип простого глагольного предложения (в терминологии Ломоносова предложение называется «речью»). Ломоносов подчёркивает, что при переходном глаголе прямой объект также принадлежит к главным частям (членам) предложения. Все остальные члены предложения служат для распространения состава предложения^[7].

Согласно Ломоносову, теория предложения и периода «надлежит до Реторики». «Пространное оных изъяснение и толкование» выведено за пределы грамматики. Тем самым по сути Ломоносовская грамматика, кроме фонетики и учения о частях речи, содержит в себе лишь синтаксис словосочетания^[7].

В «Риторике» Ломоносов излагает теорию предложения (в «Российской грамматике» «предложение» именуется «речью»). Теория предложения в «Риторике» тесно связана с логической теорией суждения. «Сложенные идеи состоят из двух или многих простых идей между собою сопряжённых и совершенный разум составляющих… Ежели сложенная идея состоит из многих простых, тогда нередко сопрягаются иные из них союзами и предлогами, наприклад: богатство и честь суть побуждения к трудам. Таким образом сложенные идеи пологически называются рассуждениями, а когда словесно или письменно сообщаются, тогда их предложениями называют», — пишет Ломоносов^[8]. В предложении учёный выделяет две основные части: подлежащее и сказуемое^[9].

Грамматика Курганова, опираясь в основном на «Российскую грамматику» Ломоносова, стремится пополнить её как живым материалом конструкций разговорной речи, так и отдельными фактами архаического синтаксиса, взятыми из грамматики Смотрицкого. С другой стороны, Курганов предпринял шаги для сближения грамматики с логическим и риторическим учением о предложении и периоде. Синтаксис Курганова отчётливо распался на две главы: «О сложении частей речи» (то есть о формах и типах словосочетаний) и «О сложении речей» (то есть предложений). Здесь отсутствует проблема разграничения типов простых и сложных предложений. Нет также ясности в соотношении учения о словосочетании и учения о предложении^[10].

Своеобразие синтаксиса Курганова состоит в том, что в нём содержится краткое учение «о сложении речей» (предложений), о простом и сложном предложении: простая речь (предложение) — «та, в которой находится один глагол и одно именительное явное или доразумеваемое слово; как: земля тучнеет, море волнуется». Тем самым лингвист связывает понятие предложения с наличием глагола как его структурного ядра, как «минимума» предложения. «Сложная есть, две простые речи совокуплённые вместе чрез союз или чрез местоимения возносительные и пр. На пр. я пишу, а ты гуляешь; тот негодный человек, который сам подвергается наказанию; каковы бы премудры и велики государи ни были, однако в помощи имеют нужду»^[11].

Барсов ввёл в русскую грамматику целый ряд терминов, которые прочно вошли в грамматическую терминологию. Например, вместо термина «части слова» Барсов употребляет термин «части речи». Барсов ввёл термин «сложное предложение», термины «логическое и грамматическое подлежащее и сказуемое». В характеристике словосочетания Барсова употребляет термины «согласование» и «управление», затем укрепившиеся в синтаксической терминологии. До сих пор в грамматике сохранился, хотя в несколько ином значении, применённый учёным термин «приложение». Выражения Барсова «обстоятельства», «обстоятельство действия» стали в дальнейшем также грамматическими терминами^[12]. Синтаксис Барсова — учение не только о сочинении частей речи, но и о предложении^[13]. Барсов не только вводит в сферу изучения синтаксиса предложение, но и делает предложение одним из главных объектов синтаксического изучения, отправной точкой синтаксической теории^[14].

Учение о предложении у Барсова опирается на теорию суждения. Ориентируясь на Ломоносова как на образец, Барсов сообщает более подробные «сведения заимствованные из логики», необходимые для «лучшего объяснения синтаксических правил»^[15]. Рассматривая предложение как выражение суждения, он вместе с тем отличает форму предложения от формы суждения. Учёный отмечает несоответствия между формой суждения, состоящего из субъекта и предиката, и разнообразными типами предложений. Так, есть предложения однословные (например, Гремит), в которых Барсов видит опущение второго члена (Гремит из Гром гремит). Следовательно, форма предложения не является отражением и воплощением формы суждения. Различая состав подлежащего и состав сказуемого, Барсов настаивает на необходимости их детального грамматического анализа, дальнейшего словесного расчленения. В связи с этим находится стремление Барсова к изучению взаимодействия и взаимосвязи логических и структурно-грамматических форм и элементов в речи^[16].

Синтаксис Барсова полагает начало учению о типах простого предложения. Учёный выделяет отрицательные предложения. В синтаксисе Барсова есть новое и в замечаниях о безличных предложениях. Барсов указывает несколько способов выражения безличности: прямым безличным глаголом; безличными глаголами, образованными от личных; «страдательными и многими прилагательными среднего рода единств. числа через посредство глагола „есть“ при них подразумеваемого»; «существительным именем „жаль“ и неправильным словом „льзя“, как бы существительным же». Предложения, которые в современных грамматиках рассматриваются как инфинитивные, Барсов считает предложениями с опущенным безличным глаголом^[17].

Вклад Н. И. Греча в изучение синтаксиса русского языка связан с чётким обозначением логико-семантического понимания структуры предложения. Следуя логико-грамматической традиции, лингвист сделал центром своего синтаксиса учение о предложении — простом и сложном^[18]. Теорию словосочетаний Греч «растворяет» в учении о предложении. Предложение рассматривается им как «суждение, выраженное словами». Оно «должно состоять из трёх частей: подлежащего, сказуемого и связки». Подлежащее может быть простым (Роза цветёт) и составным (Прелестная алая роза цветёт). Вопрос о грамматическом подлежащем как о слове, которое служит отправной точкой развития предложения, и о составе подлежащего, выдвинутый в XVIII веке Барсовым и затем вновь поставленный Гречем, становится предметом дискуссий со второй половины XIX века^[19].

Анализ состава простого предложения в изложении Греча сводится к смешению двух разных принципов рассмотрения: с одной стороны, описываются связи слов, по большей части парные, при этом соответствующие сочетания слов иногда отождествляются или соотносятся с частями или членами предложения, а иногда объясняются с исходных морфологических позиций (например, глаголы и их разные связи с «предметами действия»). С другой стороны, предложение как целостная единица языка и логической мысли обнаруживает в своей структуре прежде всего подлежащее и сказуемое, а затем и второстепенные члены предложения в их сложных логико-семантических отношениях и взаимодействиях. При таком изложении грани между словосочетанием, с одной стороны, и предложением, с другой, а также во многих случаях между словосочетанием и членом предложения стираются^[20].

Учение о предложении в синтаксисе Востокова излагается в очень общем виде, без выделения и анализа разных типов предложения. Востоков указывает, что предложение бывает простое (когда в нём одно подлежащее и одно сказуемое) и сложное (если заключает в себе по нескольку подлежащих или сказуемых). Сложным Востоков называл слитное предложение. То, что в современной традиции называется сложным предложением, Востоков рассматривает как период — как сочетание предложений. Анализируя строй простого предложения, Востоков обратил особенное внимание на синтаксические различия между простым и составным сказуемым и подчеркнул их важность для русского языка. Так он выдвинул вопрос о формах выражения составного сказуемого, доказал его значение для изучения синтаксического строя русского языка^[21].

К учению о предложении примыкают правила сочетания целых предложений, или составления периодов, и правила «о размещении слов». О «составлении периодов» Востоков писал: «Из предложений, то есть речей или словосочетаний, заключающих в себе по одной мысли, составляется период, то есть выражение умозаключения». «Период может состоять, по крайней мере, из двух главных предложений, простых или сложных, или же из нескольких предложений, соединённых союзами». Таким образом Востоков противопоставляет период как сочетание предложений простому и сложному предложениям, порвав с традицией логической трактовки «слитного» предложения как «слияния» нескольких предложений, число которых следовало устанавливать по числу содержащихся в нём подлежащих или сказуемых^[22].

В качестве основного принципа построения грамматической системы Давыдовым было выдвинуто положение, согласно которому «точкою отправления ко всем грамматическим объяснениям должно быть предложение. Оно заключается в глаголе, и из глагола учащийся в состоянии сам вывести части речи, члены предложения и все грамматические формы языка»^[23]. Предложение определяется Давыдовым как выражение суждения. Описание структуры простого предложения и его членов — подлежащего, сказуемого, определения, дополнения (собственно дополнения) и обстоятельства — «стройное, но очень схематичное и неполное» (Виноградов). Учение о простом предложении и его членах по составу вопросов и правил незначительно отличается от соответствующих разделов грамматики Греча. Давыдов видел это различие главным образом в принятом им за основу «логическом изложении Беккера»^[24].

Предложение в синтаксической теории А. А. Потебни занимает одно из центральных мест. Предложение — основная организационная ячейка речи. Оно должно изучаться с точки зрения его формально-грамматической структуры^[25]. Единство и целостность речи как основной единицы языка базируются на структуре предложения. Слово как грамматически оформленный элемент речи функционально раскрывается в структуре предложения. Существенный признак предложения в русском языке «состоит в том, что в предложение входят части речи, если их нет, то нет и нашего предложения. На это обстоятельство нет даже намёка в определении предложения как суждения, так как из понятия о суждении части речи выведены быть не могут. Следовательно, такое определение бесполезно»^[26]. «Совершенное, то есть вполне согласное с требованиями языка предложение может соответствовать не логическому суждению, а только одному понятию, содержание коего, конечно, разложимо в суждение». При этом в простом предложении может содержаться несколько суждений, поскольку не только каждая пара членов предложения, но даже и один член предложения может соответствовать одному и более суждению^[27].

Разрешение вопроса о грамматических признаках предложения Потебнёй не вело к полной автономии синтаксиса. Потебнианское направление установило две перспективы в понимании грамматической структуры предложения: одна открывала расширяющееся господство глагольных форм сказуемости и устанавливающийся процесс «оглаголивания» иных новых и остаточных форм сказуемости, другая — приводила к признанию факта древнейшего различения двух типов предложения — именного и глагольного^[28].

Предложение в синтаксической концепции А. А. Шахматова занимает центральное место. По оценке В. Виноградова, «Синтаксис русского языка» Шахматова является «самым полным и самым глубоким» описанием типов простого предложения в русском языке^[29].

Шахматов определяет предложение как «единицу речи, соответствующую единице психологического мышления, то есть соответствующую коммуникации, и определяю его, с другой стороны, как грамматическое целое. … вторая часть определения, характеризующая его как грамматическое целое, указывает на то, что предлагающий это определение имеет в виду определённый язык, ибо грамматическая цельность возможна в каждом языке только при определённых условиях»^[30]. Тем самым мышление понимается Шахматовым вне непосредственной связи с языком. Понятие «грамматическое целое» у Шахматова не раскрывается. Его основной признак — законченность словесного выражения. В свою очередь, признаком «законченности той или иной единицы речи является определённость её значения, отсутствие необходимости дополнить её другими словами». Шахматов не анализирует семантико-грамматического строя предложения и не выдвигает принципов изучения исторических его изменений, а также не вкладывает формально-грамматического конструктивного содержания в понятие «грамматическое целое». Поэтому данное понятие, согласно мнению академика В. Виноградова, оторвано от живого многообразия синтаксического строя разных языков, является «пустым словесным ярлыком»^[31].

Л. В. Щербе представляется, что если под синтаксисом в узком смысле понимать учение о сочетании слов, многое в учении о предложении, например, проблема сказуемости, будет за пределами такого синтаксиса. Тем самым предложение может состоять из одного слова, из одной, двух или нескольких групп слов. Разумеется, «сказуемость выражается не только глагольными формами, но прежде всего определённой интонацией»^[32]. Согласно Щербе, ближе всего термин «предложение» подходит к двучленному, то есть интонационно расчленённому выражению суждения^[33]. По мнению Щербы, понятие «предложение» может быть оправдано только в отношении тех двусмысленных высказываний, в которых есть словесные соответствия субъекту и предикату суждения. Щерба, в силу того большого значения, которое он придавал в вопросах семантики фонетическим (в том числе интонационным) признакам, ещё больше сужал приметы предложения. Учёный был склонен относить к предложениям только те высказывания, в которых интонационно выражено их расчленение на подлежащее и сказуемое. Предложение, согласно Щербе, всегда «двусмысленно», то есть интонационно распадается на состав подлежащего и состав сказуемого. Природу суждения и способы его выражения Щерба понимал в соответствии с традиционной формальной логикой^[34].

Предложение, в силу его изменчивости, представлялось Петерсону лишённым твёрдых формально-грамматических признаков (кроме интонации). Помимо этого, в системе грамматики положение предложения, если рассматривать его с формально-структурной точки зрения, неопределённо: когда предложение выражено словом, изучать его должна морфология; когда предложение выражено формой словосочетания, оно входит в круг синтаксического исследования типов соединения слов. Если при строгой систематике лингвистических дисциплин предложение не находит себе прочного места, следовательно, оно не относится к структурной грамматике^[35].

Определение предложения как интонационного единства не удовлетворяло самого Петерсона, поэтому в последующих синтаксических исследованиях учёный ищет дополнительные грамматические признаки предложения. Обнаруживается стремление различить как минимум два основных типа предложения: простое и сложное. В «Лекциях по современному русскому литературному языку» (1941) предложение определяется как «слово или сочетание слов, представляющее законченное смысловое и интонационное единство»; различаются простое и сложное предложение. Среди простых предложений выделяется как особенно важный глагольный тип, содержащий формы сказуемости. «Значение этого типа словосочетаний давно замечено. Слова, его составляющие, называют обыкновенно главными членами предложения — подлежащим и сказуемым»^[36]. В целом различие между простым и сложным предложением описывается неопределённо. Сложное предложение отличается от простого и по своему строению, и по тем смысловым отношениям, которые оно выражает. По строению сложное предложение состоит из соединения словосочетаний, тогда как простое — из одного слова или из соединения слов.

Позже теория предложения углубляется Петерсоном, но в уже заранее намеченном направлении. Петерсон изменяет определение предложения: «Предложение … характеризуется смысловой законченностью, которая находит своё выражение в интонации»^[37].

Простое предложение в синтаксической концепции А. М. Пешковского описано не в полной мере последовательно. Пешковский определяет предложение как простую сумму слов (подобно словосочетанию). Предложение понимается им как «словосочетание, имеющее в своём составе сказуемое, или указывающее своим формальным составом на опущенное сказуемое, или, наконец, состоящее из одного сказуемого»^[38]. Учёный не видит в нём принципиально нового синтеза, семантического единства. Он не считает предложение особым словесным произведением — таким выражением мысли, в котором обнаруживаются новые смысловые признаки, не свойственные входящим в его состав словам или сочетаниям слов. Пешковский исходит из того, что предложение есть форма словосочетания, образованная соответственно механизму данного языка и отличающаяся от других типов словосочетаний присутствием формы сказуемости^[39]. К признакам предложения Пешковский также относил интонацию и непрерывность синтаксических связей между словами^[40]. По мнению В. Виноградова, у Пешковского определение предложения было основано на тавтологии, на игре слов^[41]. Пешковскому не удалось ясно сформулировать учение о глагольности как основе предложения. В изложении учёного рядом с понятием глагольности становится точно не определённое им понятие о «сказуемости», «предикативности»; рядом с глаголами и глаголами-связками выстраиваются сказуемостные (предикативные) слова и формы. Изучив категорию сказуемости в синтаксической концепции Пешковского, В. Виноградов приходит к выводу, что данная категория так и осталась «внутренне противоречивой, грамматически не раскрытой»: то сказуемость почти сливается с глагольностью, то выступает как нулевая форма в именных предложениях, то обнаруживается в существительных под влиянием предикативной интонации, то целиком выражается особой интонацией законченного предложения^[42].

Теория предложения в изложении Л. А. Булаховского противоречива. Предложение, согласно определению Булаховского, — «синтаксическая единица, характеризующаяся наличием сказуемого». В более широком смысле предложением называется «законченная мысль, выраженная словами». Синонимом предложения в этом смысле является фраза. «Внутренняя сторона того синтаксического построения, которое называется предложением в узком смысле, сводится прежде всего к особенностям главной грамматической пары, вокруг которой группируются все остальные». Такими основными «стержнями» предложения являются носитель постоянного признака (именительный падеж существительного или его замены) и глагол в личной форме или его замены. Выразительны также ритмомелодические признаки предложения — пауза и изменения тональности. Для предложений характерно также выступающее на одном из их членов (но не обязательно на главном), доминирующее над остальными логическое ударение^[43]. Следуя в основном традиционной теории предложения, Булаховский внёс в неё ряд изменений. Прежде всего обращает на себя внимание указание на факты «перерождения двучленности предложения». Глагольный тип двучленного предложения Булаховский считает первичным и по-прежнему господствующим. Одночленные предложения учёный рассматривает как продукт позднейшего перерождения двучленных предложений^[44].