Вклад А. М. Пешковского в изучение синтаксиса русского языка

Синтаксическая система Пешковского эклектична: в ней обнаруживается синтез грамматических идей Ф. Ф. Фортунатова, А. А. Потебни, Д. Н. Овсянико-Куликовского, А. А. Шахматова и западноевропейских лингвистов с собственными наблюдениями Пешковского над современным русским языком^[1].

В синтаксисе Пешковского два центральных понятия — «форма слова» и «форма словосочетания». Понятие «предложение», по мнению Пешковского, вторично, поскольку оно основано на формах слова и формах словосочетания — мысль, сформированная под влиянием Фортунатова, который полагал, что понятие предложения можно вывести из понятия словосочетания. Пешковский приписывал словосочетанию признаки предложения, для чего он стремился прежде всего нейтрализовать конструктивную разницу между словами-предложениями и предложениями — сочетаниями слов и объявил слова-предложения особым типом словосочетаний^[2].

Пешковский исходил из того, что синтаксические конструкции являются средством выражения значений. Согласно Ю. Д. Апресяну, Пешковский преодолел две крайности, которые были свойственны для его времени: первая — семантический радикализм без учёта морфологических, синтаксических и иных формальных свойств соответствующих объектов (определение существительного как части речи со значением предметности, предложения — как группы слов, выражающей законченную мысль), вторая крайность — формальный радикализм (например, в словоформе «жене» не видели две разные грамматические формы существительного жена, так как это различие не маркируется на уровне означающего). Пешковский положил в основу лингвистического анализа принцип, согласно которому лингвистически значимым признаётся семантическое различие, которому соответствует какое-то формальное различие, и наоборот. Причём для учёного формальное различие — это не только различие грамматических форм, но и порядка слов, интонации, отдельных лексических элементов. Помимо этого, формальные различия он устанавливал в тех случаях, когда никаким материальным элементом языка они не выражены, а должны быть постулированы исследователем исключительно в силу системных связей данной единицы с другими единицами языка. Таким образом в системе Пешковского появились нулевые аффиксы, нулевая связка и другие лингвистически оправданные конструкты^[3].

Все грамматические категории определённой части речи Пешковский делил на синтаксические и несинтаксические: синтаксическими для данной части речи называются категории, грамматические значения которых в тексте выбираются в зависимости от слов, с которыми они сочетаются (согласовательные), а несинтаксические — такие, грамматические значения которых в тексте зависят от замысла говорящего (семантически содержательные). Так, у существительного синтаксической категорией будет падеж, так как он диктуется главным словом, а несинтаксической — число, так как оно диктуется существом сообщения. Согласно Апресяну, понятие несинтаксических категорий было очерчено у Пешковского не в полной мере отчётливо: к их числу были отнесены категории, которые имеют разную природу: части речи, роды существительного, уменьшительность и ласкательность, способы действия и т. п.^[3].

Словосочетание в синтаксической концепции Пешковского является одним из центральных понятий^[4]. Изначально словосочетание определяется Пешковским как «два слова или ряд слов, объединённый в речи и в мысли»^[5]. Границы такого ряда слов, который может быть назван словосочетанием, не обозначены. Чтобы какое-либо сочетание слов было словосочетанием, недостаточно, чтобы каждое слово, входящее в него, имело свою форму, необходимо также, чтобы «все оно тоже имело определённый вид, определённое внешнее и внутреннее строение, и вот это-то строение того или иного словосочетания мы будем … называть … формой словосочетания»^[6]. Форма словосочетания у Пешковского определяется по аналогии с определением «формы слова» — как «свойство всего словосочетания, взятого в целом, выделять по звукам и по значению в сознании говорящего и слушающего двоякого рода элементы — вещественные и формальные»^[7]. Область возможностей разных комбинаций этих форм слов ограничена лексическими значениями и применениями соответствующих слов. Однако, помимо синтаксических форм слов, форма словосочетания, согласно Пешковскому, определяется также четырьмя признаками: употреблением служебных слов, не имеющих формы, но входящих в то же сочетание (предлогов, союзов, частиц, связок); порядком слов; интонацией и ритмом; характером связей между словами. По мнению В. Виноградова, именно в описании влияния интонации и ритма на форму словосочетания Пешковский «подмешал признаки предложения в описание словосочетания». Пешковский смешивает интонационные признаки предложения с «интонацией и ритмом» словосочетания. Пешковский смешивает понятие словосочетания также с понятием синтагмы, обнаруживаемого в составе сложных синтаксических образований^[8].

Закономерности построения, соотношения и синтаксического функционирования разных семантических типов словосочетаний в современном русском языке, система форм и функций словосочетаний, их значений в составе разных предложений в синтаксисе Пешковского остаются нераскрытыми. Тем самым целостное учение о словосочетании не было создано Пешковским. По мнению В. Виноградова, синтаксис Пешковского является, в сущности, учением о предложении^[9].

По мнению В. Виноградова, анализ как простого, так и сложного предложения в синтаксической системе Пешковского «оказался односторонним, оторванным от общественного мышления, от живой непосредственной реальности речи — мысли». Виноградов полагает, что отчасти этому содействовало то, что Пешковскому не удалось избежать противоречий, неопределённости в раскрытии таких основных синтаксических понятий, как подчинение и сочинение. Пешковский исходил из того, что эти понятия должны покрывать как отношения между словами в составе словосочетания (следовательно, предложения), так и отношение между словосочетаниями (следовательно, и предложениями) в составе сложных синтаксических целых. Тем самым существенными признаками для понятий сочинения и подчинения Пешковский считал признаки обратимости и необратимости (подчинение). Понятие подчинения раскрывается Пешковским как понятие вещественно-логическое, а не грамматическое (притом в эмпирическом плане)^[10]. В целом учение Пешковского о сочинении и подчинении, по мнению Виноградова, носит схематичный и односторонний характер^[11].

Концепция Пешковского имеет большое значение для разработки проблем глагольного управления: учёный утвердил своим авторитетом дифференциацию непосредственного и опосредствованного (предложного) управления. Пешковский также предложил разделять два типа отрицательных предложения — общеотрицательные (отрицание стоит при сказуемом) и частноотрицательные (отрицание стоит при каком-то другом члене предложения)^[12].

По мнению В. Виноградова, учение о предложении Пешковского превращается в учение о предикативности глагола, связки с примыкающими к ней словами, а также слов «есть», «нет» и «на», в формально-грамматическое рассуждение о сказуемостных словах и словосочетаниях^[13].

Простое предложение в синтаксической концепции Пешковского описано не в полной мере последовательно. Пешковский определяет предложение как простую сумму слов (подобно словосочетанию). Предложение понимается им как «словосочетание, имеющее в своём составе сказуемое, или указывающее своим формальным составом на опущенное сказуемое, или, наконец, состоящее из одного сказуемого»^[14]. Учёный не видит в нём принципиально нового синтеза, семантического единства. Он не считает предложение особым словесным произведением — таким выражением мысли, в котором обнаруживаются новые смысловые признаки, не свойственные входящим в его состав словам или сочетаниям слов. Пешковский исходит из того, что предложение есть форма словосочетания, образованная соответственно механизму данного языка и отличающаяся от других типов словосочетаний присутствием формы сказуемости^[13]. К признакам предложения Пешковский также относил интонацию и непрерывность синтаксических связей между словами^[15]. По мнению В. Виноградова, у Пешковского определение предложения было основано на тавтологии, на игре слов^[16]. Пешковскому не удалось ясно сформулировать учение о глагольности как основе предложения. В изложении учёного рядом с понятием глагольности становится точно не определённое им понятие о «сказуемости», «предикативности»; рядом с глаголами и глаголами-связками выстраиваются сказуемостные (предикативные) слова и формы. Изучив категорию сказуемости в синтаксической концепции Пешковского, В. Виноградов приходит к выводу, что данная категория так и осталась «внутренне противоречивой, грамматически не раскрытой»: то сказуемость почти сливается с глагольностью, то выступает как нулевая форма в именных предложениях, то обнаруживается в существительных под влиянием предикативной интонации, то целиком выражается особой интонацией законченного предложения^[17].

Значение интонации в предложении Пешковский описывает неопределённо. С одной стороны, интонационный фактор заставил Пешковского признать слова-предложения словосочетаниями или словами с формами словосочетания. Тем самым здесь интонация сама по себе создаёт форму словосочетания. Важно в этой связи, что предложение, по Пешковскому, есть только частный (хотя и «важнейший») случай словосочетания. Кажется, что предложение тем более может выражаться интонацией, однако здесь сказывается формально-грамматическая сторона учения Пешковского. По мнению учёного, в структуре предложения интонационные средства языка приобретают значение не сами по себе, а лишь в органическом сочетании с собственно грамматическими средствами. Например, существительные в форме именительного падежа и инфинитивы могут выражать отдельную мысль, то есть составлять предложение, но не сами по себе, а лишь с помощью особой предикативной интонации (особое значение категории именительного падежа, которое Пешковский называет бытийным)^[18].

По мнению В. Виноградова, выдвинув принцип подчинения (управление, согласование и примыкания) — как грамматический стержень предложения, признав этот принцип основой организации всего строя предложения, Пешковский разрушил фундамент учения о главных и второстепенных членах предложения^[11]. Согласно Пешковскому, члены предложения — это «пришедшие в движение части речи, части речи в самом процессе её, как части словосочетаний»^[19]. Члены предложения — синтаксические категории, которые возникают в предложении и отражают отношения между его частями. По Пешковскому, части речи — это «застывшие члены предложения». Между членами предложения и частями речи есть связь, но нет параллелизма. Пешковский колебался в вопросе о соотношении и взаимодействии членов предложения и частей речи и в результате признал главные члены предложения — подлежащее и сказуемое, хотя и пытался отождествить сказуемое с глаголом. При этом учёный отверг добавочные понятия для обозначения отдельных второстепенных членов — дополнение, определение и обстоятельство (и для инфинитива в зависимом его употреблении — «второстепенное сказуемое» или «дополнительный глагольный член»). По словам Пешковского, эти понятия представляют неудобства, очень неудачны. Кроме того, «они внушают читателю мысль, что выражают какую-то другую сторону дела, помимо понятий второстепенного предмета, второстепенного (покоящегося) признака, признака признака и признака действия, отвлечённого от деятеля. Между тем никакой другой стороны здесь нет»^[20]. Так Пешковский объясняет замену традиционных категорий второстепенных членов предложения собственной квалификацией второстепенных членов на три разряда: управляемых (косвенные падежи существительных); согласуемых (непредикативные и несубстантивированные прилагательные) и примыкающих (наречия, деепричастия, инфинитивы). Согласно Пешковскому, предложение создаётся особыми формами и функциями слов — «формами сказуемости». Со сказуемым соотносительно подлежащее. Для характеристики этих членов предложения Пешковский не удовольствовался понятиями независимого употребления, согласования и примыкания, поскольку именно в этих членах он нашёл центр предложения. Тем самым все другие члены предложения остаются не приспособленными к этому грамматическому центру предложения. Они не преобразуются, не получают новых функций в составе предложения, а остаются на обычном положении частей словосочетания, связанных видами подчинительной связи, управлением, согласованием и примыканием. Сложные синтаксические связи и смысловые оттенки, которые наблюдаются в отношениях второстепенных членов предложения к главным членам и друг к другу, остаются вне синтаксиса Пешковского^[21].

Сложное предложение (сложное целое) в синтаксической концепции А. М. Пешковского описано не в полной мере последовательно. «Сложное целое» — понятие, которое вводится Пешковским вместо традиционного «сложное предложение». Такая замена закономерна: Пешковский ссылается на путаницу, которая возникает из-за того, что термин «сложное предложение» называет несколько предложений одним предложением. Согласно Пешковскому, существует также глубокая конструктивная (формальная) разница между простым предложением и сложным предложением^[22]: если простое предложение строится по принципу подчинения всех его членов одному независимому — подлежащему и в некоторых случаях сказуемому, сложные целые в большинстве случаев — по принципу простого нанизывания одних предложений на другие; только в части сложных предложений, в которых подчинение преобладает над сочинением, мы имеем ту же структуру соотношений, что и внутри простого предложения^[23]. Пешковского не интересуют характер, строй или состав «мысли» в простом и сложном предложении, логико-семантические различия между ними. Помимо этого, в значительном количестве случаев оба типа предложений представляют собой однородные системы словосочетаний. Предложения типа «Иду, куда глаза глядят»; «Блажен, кто смолоду был молод» функционально не отличаются от простых^[24]. По мнению В. Виноградова, «несостоятельность, смысловая опустошённость и внутренняя противоречивость определения предложения особенно рельефно обнаруживаются в учении Пешковского о „сложном целом“»^[22].

Пешковский отдельно рассматривает вопрос о единицах сложного целого: целесообразно ли применять термин «предложение» к таким частям «сложного целого», которые при выделении из состава целого являются формально-однородными с простыми предложениями? В составе сложного целого эти «предложения» уже не выражают законченной или замкнутой мысли и теряют интонационную самостоятельность. Пешковский предложил для более мелких соотносительных единств в составе простого или сложного целого термин «частичная фраза» (ср. синтагма). Если неправильно называть основные члены сложного целого предложениями (хотя и частичными), также неправильно называть отдельные интонационно-смысловые части фразы «частичными фразами». Пешковским было показано, что эти частичные фразы (синтагмы), то есть интонационно-смысловые единства в составе сложного целого, далеко не всегда совпадают с предложениями. В составе сложного целого синтагм может быть и больше и меньше, чем соответствующих одиночных «предложений»^[25].

Академик В. Виноградов, несмотря на критику учения Пешковского, отмечает, что Пешковский «сделал очень интересные и ценные отдельные фактические наблюдения над синтаксисом сложных предложений современного русского литературного языка» и «над своеобразиями его ритмо-мелодики»^[26].

Академик В. Виноградов подходил к оценке синтаксической концепции Пешковского критически: по его мнению, Пешковским не были раскрыты ни многообразие синтаксических связей и отношений, ни взаимодействие синтаксических факторов с лексико-фразеологическими как внутри простого, так и внутри сложного предложения; понятие предложения не получило определения; множество типов предложений в современном русском языке остались не описанными^[27]. При попытке определить понятия «словосочетание», «предложение», «форма сказуемости», «нулевая связка», «безглагольно-глагольные предложения» и т. п. Пешковский «впал в непреодолимые противоречия», рассуждения об этих синтаксических явлениях «оторваны от живой реальности»^[28]. В целом синтаксическую теорию Пешковского Виноградов называет формалистической^[2]. По мнению Виноградова, в сфере стилистического синтаксиса «субъективно-психологический индивидуализм, отсутствие строгой лингвистической методологии не позволили А. М. Пешковскому прийти хоть к каким-нибудь прочным и глубоким результатам»^[29]. Несмотря на это, отдельные синтаксические наблюдения Пешковского, по мнению Виноградова, представляют «очень большой интерес и очень большую ценность для исследователя современного русского языка (особенно в области интонации)»^[30].

По мнению Ю. Д. Апресяна, труд Пешковского «Русский синтаксис в научном освещении» был одним из первых полных описаний синтаксиса русского литературного языка, включая его разговорную разновидность, и при этом нёс печать «драматически напряжённого времени». Его новизна и ясность изложения привлекли к нему внимание, он оказался в центре дискуссии, в которой прямо или косвенно участвовали С. И. Бернштейн, В. В. Виноградов, М. Н. Петерсон, А. А. Шахматов, Л. В. Щерба и другие. Книгу как хвалили, так и ругали. Хвалили за преодоление недостатков школьной грамматики, полноту и богатство материала, филигранность анализа (Л. В. Щерба называл её «сокровищницей тончайших наблюдений над русским языком»^[31]). Отдельные учёные ругали книгу за формализм, эклектику и идеализм^[32], за плохие определения, концептуальную противоречивость и др. Апресян называет труд Пешковского «лучшим введением в синтаксис русского языка», характеризует его как «хорошо организованный и представленный простыми и ясными словами перечень синтаксических конструкций русского языка». Апресян называет Пешковского первопроходцем в исследовании проблем синтаксической омонимии^[3]. В качестве недостатков Апресян называет систему частей речи (существительное, прилагательное, глагол и наречие), определение управления, неточность в определении продуктивности некоторых синтаксических явлений^[33]. По мнению Апресяна, синтаксическое учение Пешковского оказалось жизнеспособным, поскольку оно «строилось с учётом корреляций между значениями и их (широко понимаемыми) формальными манифестантами», что позволило учёному остаться «на почве лингвистического реализма и заниматься грамматическими исследованиями, а не спекуляциями»^[33].