Предложение в синтаксической концепции А. А. Потебни

Предложение — это основная организационная ячейка речи. Оно должно изучаться с точки зрения его формально-грамматической структуры^[1]. Единство и целостность речи как основной единицы языка базируются на структуре предложения. Слово как грамматически оформленный элемент речи функционально раскрывается в структуре предложения. Члены предложения и части речи соотносительны. Определение членов предложения, по мнению Потебни, «может быть удовлетворительно только в случае, если будет вместе с тем определением частей речи», функция которых — быть соответствующими членами предложения^[2]. Существенный признак предложения в русском языке «состоит в том, что в предложение входят части речи, если их нет, то нет и нашего предложения. На это обстоятельство нет даже намёка в определении предложения как суждения, так как из понятия о суждении части речи выведены быть не могут. Следовательно, такое определение бесполезно»^[3].

Потебня первый в истории отечественного языкознания обозначает принцип структурной соотносительности всех элементов языка, принцип системности синтаксиса. В этом контексте он писал о синтаксической точке зрения, которая (в отличие от этимологической) состоит в познании явлений языка как элементов системы в соотношении с другими явлениями. Синтаксическая точка зрения базируется на «описании современного состояния», всего контекста языка^[4].

Простейшее предложение русского языка «заключает уже в себе грамматическую форму, оно появляется в языке вместе с нею»^[5]. Грамматические формы и категории как возникают и изменяются в предложении, так и организуют и изменяют само предложение. Если предложение — сложный продукт языкового синтеза, то и грамматические категории, будучи тоже следствием синтеза, в то же время «имеют синтез своею грамматической функцией»^[6]. Образование и изменение грамматических форм, которые составляют формальное (грамматическое) содержание предложения, «есть другое название для изменения самого предложения, то есть того ближайшего целого, в коем совершается жизнь этих форм»^[5]. При изменении грамматических категорий «изменяется и то целое, в котором они возникают и изменяются, именно предложение, подобно тому как неизбежно форма устойчивой кучи зависит от формы вещей (например кирпичей, ядер), из коих она слагается, как неизбежно форма и определение общества изменяется вместе с развитием особей»^[7].

Определяя грамматическое предложение, Потебня иронизирует над синтаксическими статьями В. Классовского и А. Дмитревского, в которых отвергается теория «номинативизма» подлежащего. Из рассуждений этих грамматистов о возможности выражения подлежащего как именительным, так и творительным, родительным и дательным падежами, по мнению Потебни, можно сделать один вывод — «для логики словесное выражение примеров её построения безразлично»^[8]. «Грамматическое предложение вовсе нетождественно и непараллельно с логическим суждением… Совершенное, то есть вполне согласное с требованиями языка предложение может соответствовать не логическому суждению, а только одному понятию, содержание коего, конечно, разложимо в суждение». При этом в простом предложении может содержаться несколько суждений, поскольку не только каждая пара членов предложения, но даже и один член предложения может соответствовать одному и более суждению^[9]. Грамматических категорий значительно больше, чем логических. Подчинение грамматики логике ведёт к смешению и отождествлению различных явлений языка. Логическая грамматика не признаёт, что «языки различны между собой не одной звуковой формой, но всем строем мысли, выразившимся в них». Эта идея, по Потебне, — основа нового языкознания. Логическая и грамматическая правильность принципиально различны, и грамматика «ничуть не ближе к логике, чем какая-либо из прочих наук». Определение предложения, заимствованное из логической грамматики, применимо к языкам самого разного строя, однако в русских логических грамматиках, например у Буслаева, в полном противоречии с логическим определением предложения далее утверждается, что русское предложение без глагола невозможно^[10].

Потебня придерживался гипотезы об изначальной двучленности предложения. В первобытном, внеграмматическом предложении «словесно выражается… только представление объясняемого, объясняющее, иногда — сказуемое первобытного предложения… Сочетание двух таких первообразных сказуемых, в котором одно стало объясняемым, другое объясняющим, двучленно со стороны словсного выражения»^[11]. С этой двучленностью предложения легко связывался признак глагольности-предикативности, наличия предикативных отношений. Считая тип глагольного предложения с именительным падежом существительного, обозначающего субъект действия, для русского языка основным, Потебня указал на взаимодействие этого глагольного типа с глагольно-именным (по форме сказуемого) и обозначил общую картину изменения составного связочно-именного сказуемого. По мнению В. Виноградова, данное исследование представляет одну из наиболее ценных сторон труда Потебни. Потебня увидел в одночленных или односоставных предложениях разные формы последующих преобразований основного глагольного типа предложения^[12].

Потебня критикует буслаевсксе изложение учения о членах предложения. Так, по поводу рассуждения о том, что в глагольном предложении подлежащее может выражаться «самим лицом глагола», Потебня замечает: «Личное окончание или вместе с ним местоимение личное, как чистая форма (отношение к лицу, а не обозначение его указанием), суть непременные составные части личного глагола. Без них нет глагола, стало быть нет сказуемого. Но если подлежащее не есть сказуемое, то оно никогда не бывает ни личным окончанием, ни личным местоимением в формальном значении». В связи с традиционным отождествлением подлежащего как именительного падежа с «предметом, о котором говорится», Потебня пишет: «…всякая знаменательная часть речи может быть, смотря по контексту, предметом, о котором говорится в предложении»^[13]. Учёному представляется также неубедительным традиционное разграничение главных членов предложения и второстепенных, как объясняющих и дополняющих^[14].

Потебня отрицательно относится к установившемуся приёму определения членов предложения на основании смысловых отношений между составными частями предложения. «Здесь под значением может разуметься лишь нечто неграмматическое и даже вовсе неязычное». Между тем, «значение слов, как членов предложения, формально и, как такое, сказывается в синтаксическом употреблении, есть само это употребление»^[2]. С этой точки зрения особенно несостоятельным является буслаевское рассмотрение второстепенных членов предложения «в двояком отношении: 1) по синтаксическому употреблению и 2) по значению»^[14]. При этом «синтаксическое употребление» — в понимании Буслаева — не может привести к точному разграничению второстепенных членов. Отличая определение от дополнения по признаку согласования и управления, Буслаев сводит согласование и управление к понятиям уподобления и зависимости. Но согласование — тоже разновидность зависимости. С другой стороны, «когда при действительном глаголе ставим винительный прямого объекта (любить ближнего), или при глаголе предложном имя с таким же или соответственным предлогом (войти в город, выйти из города), то разве это не согласование, не уподобление падежа значению глагола?»^[15].

Априорно-грамматическое направление «произвело лишь путаницу» в синтаксисе. При этом в нём «несравненно более априорного, чем может дать формальная логика»^[11]. Академик В. Виноградов отмечал, что, несмотря на разоблачение «априорно-логистического направления в изучении русского синтаксиса», оно «не умерло» и «глубоко проникло в школьную практику». «Отчасти это объясняется тем, что собственная позитивная синтаксическая теория Потебни, основанная на принципах отчасти исторического, отчасти генетического языкознания, не давала полного разъяснения всех вопросов, входящих в круг описательного, синхронного изучения синтаксиса современного русского литературного языка»^[16].

Раскрывая собственную грамматическую концепцию предложения и его членов, Потебня встаёт на генетическую точку зрении, которая окрашена психологизмом: «первообразное словесно-одночленное предложение, иначе — первообразное слово языка… предикативно». Оно не принадлежит ни к какому разряду, ни к какой части речи; оно неграмматично. Это — «психологическое (не логическое) суждение при помощи слова»^[17].

В противовес традиционному «априорно-грамматическому или семантико-грамматическому учению о второстепенных членах предложения, сочетаемых на основе управления, согласования и отсутствия того и другого», Потебня пишет о необходимости изучения всей сложной системы связей между словами — как теснейших, так и более отдалённых. Очевидно, это относится не только к способам сочетаемости «грамматических объектов» с теми словами, которые они дополняют, но и к так называемым «обстоятельствам». В грамматическом атрибуте Потебнёй уже при анализе приложения и составного сказуемого указаны разнообразные и притом впервые освещаемые с такой глубиной исторической перспективы синтаксические отношения (предикативная аппозиция, предикативный атрибут, разные степени аппозитивности имени и причастия, предикативное прилагательное и т. п.)^[18].

Одна из важных тенденций развития русского синтаксиса, по мнению Потебни, состоит в стремлении к дифференцированию членов предложения, к «различению бывших прежде однородными функций членов предложения». Данная тенденция сказывается в ограничении согласуемости (атрибутивности). Например, согласуемость может ограничиваться разложением составного сказуемого на два предложения, связанных союзами (ср. «радовахуться победивше» и «радовались, что победили»), образованием деепричастия, увеличением употребления наречия на счёт согласуемого прилагательного, случаями замены причастия неопределённым, заменой вторых согласуемых падежей несогласуемыми (двух винительных — винительным с творительным и т. п.). Ограничение грамматического атрибута возмещается расширением области несогласуемых падежей, то есть грамматического объекта. Это связано с более глубокой дифференциацией категорий существительного и прилагательного. Всё это, по мнению Потебни, свидетельствует об «усовершенствовании языка»^[19].

В первом томе «Из записок по русской грамматике» Потебня так характеризовал современное грамматическое состояние индоевропейских языков:

Потебня старался обнаружить наиболее выразительные тенденции развития русской синтаксической системы, особенно в кругу простого предложения. По Потебне, такой доминирующей тенденцией в первую очередь является увеличение противоположности имени и глагола, стремление сосредоточить предикативность в глаголе. Этот тезис иллюстрируется и доказывается историей причастия, «формы промежуточной между именем в тесном смысле и глаголом». Причастия, как установил Потебня, в «древнем языке» могли иметь такую степень самостоятельности и предикативности, какая в новом возможна лишь в личном глаголе и отчасти в инфинитиве^[21]. Тенденция сосредоточить предикативность в глаголе обнаруживается и в истории предикативной связки. Изначально существовало множество связок, то есть глаголов, которые служат предикативными связками (при полном синтаксическом безразличии между ними). «Но формально обособленной копулы не было. Из этого круга выделяется значительная часть глаголов, которые вовсе лишаются способности быть связками; остальные сохраняют эту способность лишь в некоторых случаях, преимущественно, где им в этом помогает атрибутивность прилагательного; из этих в свою очередь выделяются личные формы глагола существительного, особенно настоящее, которому русский литературный язык придаёт… значение чистой предикативной формы без всякого другого содержания»^[22].

Потебня стремился обрисовать самую общую картину возникновения и развития глагольного типа предложения — в связи с образованием и развитием самой категории глагола. Уравняв сказуемое с глаголом, учёный тем самым встал на путь сближения, а иногда и слияния членов предложения и частей речи, то есть категорий синтаксических и лексико-морфологических. Вместе с тем уже предшествующая Потебне русская синтаксическая традиция (особенно в 1860—1870-х годах) очевидно склонялась к утверждению, что сказуемое и глагол — не эквивалентные грамматические понятия, что в русском языке сказуемое может быть выражено разными морфологическими средствами, различными частями речи, а также что понятия синтаксической предикативности шире понятия сказуемости (в его аналитически воспринимаемом морфологическом или формально-грамматическом существе)^[23].

Часть исследования Потебни посвящена истории форм составного сказуемого в русском языке и явлений, с ним связанных: истории сочетаний причастий действительных и страдательных с формами вспомогательного глагола, сочетаний имён с «есмь» и проч. в древнем языке, сочетаний причастий, кроме прошедшего времени на «-л», с другими глаголами, сочетаний прилагательного и существительного в именительном (втором) с глаголами, кроме «есмь» и проч., причастий как сказуемых придаточных относительных предложений, причастия прошедшего на «-л», истории инфинитива и способов ero синтаксического употребления, истории разных синтаксических функций творительного падежа и др. Всеохватный анализ конкретно-исторических достижений и теоретических обобщений этого исследования, а также их оценку наиболее правильно связывать с изложением итогов научной деятельности Потебни и относить их к истории изучения русского синтаксиса в 1880—1890-е годы^[21].