Предложение в русском языке

За историю своей эволюции структура предложения стала более сложной и чётко организованной. Вместе с тем и в древнерусских текстах присутствуют предложения сложной структуры. При изучении структуры предложения в древнерусском языке возникают трудности в связи с тем, что знаки препинания в тексте обычно не отражают синтаксический строй предложения, прописные буквы не используются, поэтому не всегда возможно чётко определить границы предложения^[1].

Изменения в простом предложении связаны со способами выражения главных и второстепенных членов. В способах выражения подлежащего изменения были не столь значительны: произошло расширение употребления абстрактных существительных и инфинитива в функции подлежащего, образовались новые способы выражения подлежащего: оборот со значением совместимости (сестра с братом) и выделительный оборот (один из нас). Существенно больше изменений связано со сказуемым. Изменения в составном именном сказуемом были связаны с употребительностью этой формы сказуемого (в современном русском языке оно употребляется шире), а также с составом вспомогательных глаголов и способами выражения связки и именной части. Например, в древнерусскую эпоху не употреблялись в качестве вспомогательных глаголы мечтать, кончать, предполагать и многие другие. Состав связок в современном русском языке намного шире, чем в древнерусском языке, и они имеют более отвлечённое значение. Значительные преобразования были связаны со способами выражения именной части сказуемого. В древнерусском языке существительное в составе именной части употреблялось чаще всего в форме именительного падежа, творительный падеж был редок, причём существительное в форме данного падежа обязательно обозначало временный признак. Прилагательное в функции именной части сказуемого употреблялось изначально лишь в краткой форме, только позже происходит распространение полной формы прилагательного сперва в именительном, а затем и в творительном падеже. Важной особенностью согласования подлежащего и сказуемого было широкое распространение смыслового согласования подлежащего, которое выражено собирательным существительным, со сказуемым: сказуемое употреблялось в форме множественного числа (например, дружина решили)^[1].

Основные преобразования второстепенных членов предложения связаны с определением. Определение, которое выражено прилагательным, в древнерусском языке с одинаковой частотностью употреблялось и в позиции перед определяемым словом, и в позиции после него. Однако исторически определение закрепится в позиции перед определением словом. Помимо формы полного прилагательного в древнерусском языке для выражения определения активно использовалась краткая форма, что не характерно для современного состояния языка (кроме остаточных форм притяжательного прилагательного типа бабушкин). Помимо этого, в современном русском языке в качестве определения широко используется существительное, особенно в форме родительного падежа (квартира матери), что в древнерусском языке встречалось намного реже. Преобразования коснулись также способов выражения обстоятельства. Например, произошло расширение употребления в этой функции наречия, особенно наречия способа и образа действия: в древнерусском языке наречие на -о употреблялось редко и нечётко отделялось от краткого прилагательного, а наречия на -ски и -ому/ему вовсе отсутствовали. Обстоятельства, которые выражены падежными и предложно-падежными формами существительных, также претерпели отдельные изменения. Например, дательный и предложный падежи без предлога перестали употребляться для выражения обстоятельства места; также сузилась область употребления творительного падежа без предлога для выражения обстоятельства времени и места, поскольку эти формы перешли в разряд наречий^[1].

Изменения коснулись также сферы односоставного предложения. Одни типы стали употребляться значительно реже: например, определённо-личное предложение, широко распространённое в древнерусском языке, в современном русском языке вытеснено двусоставным предложением с местоименным подлежащим. Другие типы — инфинитивные (безличные с инфинитивом в роли главного члена) и неопределённо-личные — не претерпели существенных изменений. Некоторые типы односоставных предложений получили более широкое распространение: значительно шире стали употребляться безличное и обобщённо-личное предложения. Назывные предложения в древнерусском языке не употреблялись^[1].

В области осложнения простого предложения также произошли изменения. Вводные конструкции и вставные конструкции в древнерусскую эпоху практически отсутствовали и получили развитие на позднем этапе существования языка. Отсутствовала и такая форма осложнения, как деепричастный оборот, поскольку деепричастие как особая форма глагола в течение длительного времени отделялось от краткого причастия, к которому оно восходит. В целом различные формы осложнения простого предложения в древнерусский период были распространены меньше, хотя были такие, которые отсутствуют на современном этапе (например, дательный самостоятельный и некоторые другие обороты)^[1].

В целом изменения в синтаксисе простого предложения привели к тому, что конструкция предложения стала более чёткой, усилилась противопоставленность группы подлежащего и сказуемого, а также второстепенных членов предложения друг другу. На фоне усиления противопоставления членов предложения друг другу произошло развитие различных осложняющих конструкций^[1].

Изменения в структуре сложного предложения были связаны преимущественно с развитием подчинительных отношений. В древнерусском языке сложноподчинённое предложение было развито слабо и нечётко отделялось от сложносочинённого. Одним из свидетельств этого было употребление в пределах сложного предложения как подчинительных, так и сочинительных союзов. В современном русском языке соединение подчинительных и сочинительных союзов встречается редко. Помимо этого, так как сложноподчинённое предложение формально не было чётко противопоставлено сложносочинённому, а также отсутствовало чёткое противопоставление разных типов придаточного, то один и тот же союз мог вводить разные типы придаточной части. Например, союз «яко» мог употребляться для присоединения придаточного изъяснительного, причины, сравнения^[2], цели, времени. Многозначность союзов соединялась с их относительной немногочисленностью. Большинство современных подчинительных союзов образовались в русском языке после XVI века. Именно тогда начинается активное распространение сложноподчинённого предложения, которое приобретает более чёткую структуру и получает способность к выражению более разнообразных смысловых оттенков. В древнерусском языке сложносочинённое предложение широко использовалось для выражения не только сочинительных, но и подчинительных отношений, но с развитием сложноподчинённого предложения оно утрачивает способность выражать подчинительные отношения. Сочинительные союзы в процессе развития русского языка стали более чётко противопоставляться друг другу. Например, союз «с» перестал употребляться в присоединительном значении, а союз «и» — в противительном значении. Особенностью древнерусского языка было также широкое употребление сложносочинённых предложений с большим количеством частей. Однако в процессе развития языка основным типом сложносочинённого предложения стала конструкция, которая состоит из двух частей. Бессоюзное сложное предложение употреблялось в письменной речи значительно реже, чем в современном русском языке, активным типом сложного предложения оно стало только с XVII века^[1].

В целом преобразования в структуре сложного предложения шли в том же направлении, что и в структуре простого предложения: фраза становится более чётко организованной, возрастает значение порядка слов, усиливается смысловая определённость союзов^[1].

В том, что проблема предложения входит в круг синтаксического исследования, никто с начала XIX века не сомневался. При этом попытки определить природу предложения с точки зрения учения о «сочетании знаков языка» лингвистам, как правило, казалось обречённой на неудачу. Поэтому многие лингвисты старались построить учение о предложении не столько на грамматическом, сколько на логическом, а позже и на психологическом фундаменте. Синтаксис предложения либо отдавался во власть логики, либо сближался с морфологией, опираясь на грамматические понятия частей речи, а затем словосочетаний. Представлялось, что с функциональной точки зрения между простым предложением и сцеплением бывших предложений, образующим интонационно-смысловое целое, нет принципиальных различий. Как следствие, понятие предложения становилось настолько широким, что в его рамках умещались очень разные типы высказываний. При этом до 1880-х годов ещё не высказывалось взгляда на предложение как на интонационно-смысловое единство. Роль интонации в оформлении предложения в отечественной грамматике впервые, вероятнее всего, была подчёркнута в синтаксических трудах А. В. Добиаша^[3].

Произведённая Г. Штейнталем в середине 1850-х годов критика логико-грамматических построений, в рамках которых живые формы языка приносились в жертву законам логики, положила конец отожествлению предложения и суждения. Но на место логического суждения у некоторых грамматистов вставало суждение психологическое как внутренняя основа предложения. Появилось множество определений и концепций предложения, в рамках которых психологическая или семантическая завеса скрывала многообразие синтаксических форм высказываний. Несмотря на это, отдельные исследователи писали о необходимости изучения исторических закономерностей изменений категории предложения в свете общей проблемы развития языка и мышления, а также указывали на бессодержательность чисто психологических определений предложения^[4].

К 1870—1880-м годам обозначился кризис теории предложения, которая была закреплена «Опытом исторической грамматики русского языка» Ф. И. Буслаева. Двойственность принципов — конкретного историко-лингвистического и логического, которыми руководствовался Буслаев в своих синтаксических исследованиях, была обнаружена в полемике 1860—1870-х годов по спорным вопросам русской грамматики. Она дала толчок к обсуждению проблемы предложения, его структуры и типов^[5]. С 1870—1890-х годов возникает сомнение, в какой мере приложимы к предложению заимствованные из логики и затем освоенные психологией понятия «субъекта» и «предиката», «подлежащего» и «сказуемого». К концу XIX — началу XX века растёт разочарование и в психологических теориях предложения. К началу XX столетия психологические теории предложения, впитавшие в себя множество идей «логической грамматики», все больше стали запутываться в противоречиях. Становилось все более ясно, что на путях психологического анализа проблема грамматической структуры предложения, его типологии и этапов исторического развития не может быть разрешена. Эволюционный психологизм не смог привести к познанию объективных закономерностей исторического развития грамматического строя языка. Причём именно в период увлечения психологическими учениями о суждении или о разных актах мышления как фундаменте предложения внимание было привлечено к таким важным, конструктивным элементам словесного выражения, как логическое ударение, интонация, паузальное членение, ритмико-мелодическая сторона речи и разные формы речевой экспрессии, виды модальности предложения^[6].