Коммуникация в синтаксической концепции А. А. Шахматова

Алексей Александрович Шахматов, отказываясь при синтаксическом описании от понятия «суждение», пытался найти понятие более широкое по своему значению для охвата тех единиц мышления, которые соответствуют разным типам словесных предложений. Он искал «акта мышления», под который можно было бы подвести не только предложения познавательно-сообщающего типа, но и эмоционально-экспрессивные, побудительные и т. д. и нашёл этот акт в так называемой «коммуникации». Коммуникация в понимании Шахматова шире, чем пропозиция или суждение — понятия, которые «охватывает только тот вид коммуникаций, который содержит утверждение или отрицание чего-нибудь»^[1]. В свою очередь, к «коммуникациям относятся не только пропозиции или суждения, но и всякие иные сочетания представлений, умышленно с тою или иною целью приведённых нами в связь, например, сочетания, нашедшие себе выражение в словах: Дома ли отец? Уходите! Выпить бы чего! Посидел бы ты с нами! Эти сочетания отличаются от суждения тем, что в них представления приведены в связь нарочитым актом не для утверждения чего-либо или отрицания, а в одном случае для вынуждения собеседника к тому, чтобы он высказал суждение, сочетав оба названных в вопросе представления, в другом случае для вынуждения или побуждения собеседника произвести то или иное действие (Уходите! Посидел бы ты с нами), в третьем — для обнаружения желания говорящего (Выпить бы чего)»^[2].

По Шахматову, коммуникация лежит в основе и «предикативных», и «непредикативных» предложений. Тем самым шахматовская характеристика коммуникации ведёт к допущению и признанию «непредикативных» предложений. Как следствие, ошибочно судить о составе коммуникации, об её членах и о характере связи между ними по аналогии с суждением. Однако обнаруживается противоречие. Дело в том, что, по Шахматову, также выходит, что непредикативных коммуникаций, а следовательно, и предложений, нет, иными словами, коммуникация — то же суждение, но несколько развинченного типа. Несмотря на все предосторожности, Шахматов так или иначе переносит на психологическую коммуникацию результаты формально-логического анализа суждения, несколько видоизменив и расширив определения лежащих в основе суждения понятий субъекта и предиката^[3].

По оценке академика В. В. Виноградова, учение Шахматова о коммуникации как о логико-психологической основе предложения, «несмотря на его субъективно-идеалистичский фундамент, для своего времени представляло значительный шаг вперёд в общем развитии синтаксической теории» (тогда как, например, в начале ХХ века «попытки построить учение о предложении на базе идеалистической теории психологического суждения потерпели полный крах»)^[4]. При этом сущность коммуникации как познавательного акта, который отражает связи предметов и явлений окружающего мира в общественном их осознании, у Шахматова остаётся не вскрытой, исторические закономерности образования и связи представлений на разных этапах развития языка и мышления остаются неразличимы. Вследствие этого и понятие предикативности у Шахматова является неопределённым, колеблющимся. Помимо этого, понятия предиката и предикативной связи становятся внутренне разобщёнными, словно оторванными друг от друга^[5]. Учение Шахматова о коммуникации не принимает в расчёт категорию модальности — отношение высказывания к действительности, предполагает один и тот же «акт мысли» в предложениях, выражающих суждение, и в таких, например, предложениях, как побудительные или повелительные^[6]. Виноградов заключает, что психологическая коммуникация понимается Шахматовым «как сочетание господствующего и зависимого представлений, приведённых движением воли в причинную связь. Это — почти то же, психологическое суждение у буржуазных западноевропейских идеалистов типа Ерузалема, Риккерта и т. п.»^[7]. «Шахматовская коммуникация на деле мало чем отличается от суждения в его идеалистическом истолкований»^[8].

Отдельно академик Виноградов уделяет внимание «порочному кругу» доказательств, которые приводит Шахматов. С одной стороны, «определение сущности коммуникации извлекается из анализа данных, представляемых мышлением»^[1]. Коммуникация — внутренняя основа всех типов предложения и вместе с тем средство уяснения познавательной природы категории предложения в целом. В этом отношении коммуникация сближается по своей логико-психологической структуре с логическим и психологическим суждением в их субъективно-идеалистической интерпретации. Отсюда вытекает интерес Шахматова к тем видам предложений (прежде всего двусоставных), которые традиционно сопоставляются с логическим или психологическим суждением и в которых легко вычленяются подлежащее и сказуемое. В то же время для ближайшего уяснения природы самой коммуникации Шахматов пользуется «фактами языка», извлечёнными из специально подобранных типов двусоставных предложений, как будто эти предложения в наибольшей чистоте и непосредственности отражают любой акт коммуникативного «сочетания представлений». При этом формы мышления в шахматовской концепции предполагаются определившимися раз навсегда, а разные виды высказываний расчленённо или слитно, но всегда воспроизводящими основные элементы двучленной коммуникации в их связи. В этом противоречии, по Виноградову, и состоит «порочный круг». На примере двучленных или двусоставных предложений оправдывает своё понимание коммуникации. Все остальные типы предложений подводятся им под эту коммуникацию уже по принципу неполного соответствия форм языка и форм мышления^[9].

Академик В. Виноградов формулирует следующие положения, обобщающие его опыт изучения понятия коммуникация в концепции Шахматова^[10].

1. Понятие коммуникации, выдвинутое Шахматовым, как общая психологическая основа, как общий психологический субстрат всех простейших законченных «единиц сообщения», всех видов предложений, понятие, подсказанное идеалистической логикой и психологией и в том же духе истолкованное Шахматовым, нужно было лишь для того, чтобы подвести под него все типы предложений, независимо от их содержания и отношения к действительности.
2. Анализ коммуникации и её состава «по фактам языка» производится Шахматовым на основе тех видов двусоставных (реже — односоставных) предложений, которые ближе всего могут быть рассматриваемы как выражение суждения. Как следствие, получается в системе шахматовских доказательств «заколдованный круг». По замыслу Шахматова, понятие коммуникации должно быть шире, чем понятие суждения, и иной логической природы, чем суждение. Между тем, в конце концов замена понятия суждения понятием коммуникации в синтаксисе Шахматова оказывается лишь терминологической.
3. Двусмысленным и неопределённым у Шахматова является понятие связи, которая устанавливается между сочетающимися в акте коммуникации «представлениями». Шахматов указывал на то, что эта связь не может быть сведена к «предикативной» связи, поскольку коммуникация охватывает не только суждения. При этом характеристика данной связи у Шахматова колеблется, и чаще всего она описывается как предикативная, содержащая утверждение или отрицание -то есть как связь членов суждения.
4. Понятия предикативной связи, предикативных, предикативно-атрибутивных и атрибутивно-предикативных отношений в синтаксической системе Шахматова основаны на противоречивом, многосмысленном понимании категории предикативности.
5. Шахматов не может объяснить с точки зрения своей «коммуникации» междометных, вокативных и даже некоторых типов номинативных предложений.

Тем самым попытка Шахматова установить на основе идеалистической логики и психологии единицу мышления, которая бы соответствовала всем видам предложений русского языка, по мнению Виноградова, не удалась, учение о коммуникации носит «явно метафизический и субъективно-идеалистический характер»^[11]. При этом сам Шахматов полагал, что описанная им «коммуникация» определяет внутреннюю структуру предложения вообще — в языках разных систем и на разных этапах развития человеческой речи^[12].

О психологической узости понятия коммуникации в концепции Шахматова писал также С. И. Карцевский, стоящий на иных, чем Шахматов, но также идеалистических позициях. По мнению Карцевского, шахматовский анализ коммуникации создаёт «впечатление, будто природа коммуникации всегда одна и та же, а именно всегда интеллектуального характера, с возможной примесью прорывающихся сквозь неё во внешнюю речь эмоциональных элементов»^[13].