Русский синтаксис в научном освещении

В 1920 году вышло в свет второе издание труда, в которое автором были внесены частные дополнения. В период наиболее активной научной и методической деятельности Пешковского труд был кардинально переработан — в 1928 году вышло третье, «совершенно переработанное», издание^[3]. В предисловии к новому изданию Пешковский писал, что «отличия данного издания от предыдущего, собственно говоря, далеко превосходят то, что принято называть переработкой. Достаточно сказать, что около пяти шестых текста написано заново и что исключительно редакционным изменениям подверглись только две главы предыдущего издания… Однако тема, объём, общие лингвистические принципы, методы и основные устремления книги (не только научные, но и популяризационные) остались те же…»^[1].

Третье издание труда «Русский синтаксис в научном освещении» имеет следующее содержание:

Академик В. Виноградов подходил к оценке синтаксической концепции Пешковского критически: по его мнению, Пешковским не были раскрыты ни многообразие синтаксических связей и отношений, ни взаимодействие синтаксических факторов с лексико-фразеологическими как внутри простого, так и внутри сложного предложения; понятие предложения не получило определения; множество типов предложений в современном русском языке остались не описанными^[4]. При попытке определить понятия «словосочетание», «предложение», «форма сказуемости», «нулевая связка», «безглагольно-глагольные предложения» и т. п. Пешковский «впал в непреодолимые противоречия», рассуждения об этих синтаксических явлениях «оторваны от живой реальности»^[5]. В целом синтаксическую теорию Пешковского Виноградов называет формалистической^[6]. По мнению Виноградова, в сфере стилистического синтаксиса «субъективно-психологический индивидуализм, отсутствие строгой лингвистической методологии не позволили А. М. Пешковскому прийти хоть к каким-нибудь прочным и глубоким результатам»^[7]. Несмотря на это, отдельные синтаксические наблюдения Пешковского, по мнению Виноградова, представляют «очень большой интерес и очень большую ценность для исследователя современного русского языка (особенно в области интонации)»^[8].

По мнению Ю. Д. Апресяна, труд Пешковского был одним из первых полных описаний синтаксиса русского литературного языка, включая его разговорную разновидность, и при этом нёс печать «драматически напряжённого времени». Его новизна и ясность изложения привлекли к нему внимание, он оказался в центре дискуссии, в которой прямо или косвенно участвовали С. И. Бернштейн, В. В. Виноградов, М. Н. Петерсон, А. А. Шахматов, Л. В. Щерба и другие. Книгу как хвалили, так и ругали. Хвалили за преодоление недостатков школьной грамматики, полноту и богатство материала, филигранность анализа (Л. В. Щерба называл её «сокровищницей тончайших наблюдений над русским языком»^[9]). Отдельные учёные ругали книгу за формализм, эклектику и идеализм^[10], за плохие определения, концептуальную противоречивость и др. Апресян называет труд Пешковского «лучшим введением в синтаксис русского языка», характеризует его как «хорошо организованный и представленный простыми и ясными словами перечень синтаксических конструкций русского языка». Апресян называет Пешковского первопроходцем в исследовании проблем синтаксической омонимии. В качестве недостатков Апресян называет систему частей речи (существительное, прилагательное, глагол и наречие), определение управления, неточность в определении продуктивности некоторых синтаксических явлений. По мнению Апресяна, синтаксическое учение Пешковского оказалось жизнеспособным, поскольку оно «строилось с учётом корреляций между значениями и их (широко понимаемыми) формальными манифестантами», что позволило учёному остаться «на почве лингвистического реализма и заниматься грамматическими исследованиями, а не спекуляциями»^[11].

Согласно Ю. Д. Апресяну, Пешковский преодолел две крайности, которые были свойственны для его времени: первая — семантический радикализм без учёта морфологических, синтаксических и иных формальных свойств соответствующих объектов (определение существительного как части речи со значением предметности, предложения — как группы слов, выражающей законченную мысль), вторая крайность — формальный радикализм (например, в словоформе «жене» не видели две разные грамматические формы существительного жена, так как это различие не маркируется на уровне означающего). Пешковский положил в основу лингвистического анализа принцип, согласно которому лингвистически значимым признаётся семантическое различие, которому соответствует какое-то формальное различие, и наоборот. Причём для учёного формальное различие — это не только различие грамматических форм, но и порядка слов, интонации, отдельных лексических элементов. Помимо этого, формальные различия он устанавливал в тех случаях, когда никаким материальным элементом языка они не выражены, а должны быть постулированы исключительно в силу системных связей определённой единицы с другими единицами языка. Таким образом в системе Пешковского появились нулевые аффиксы, нулевая связка и другие лингвистически оправданные конструкты^[11].