Стоглавый собор

Середина XVI столетия стала для России временем глубоких потрясений и реформ. Смерть великого князя Василия III в 1533 году оставила на московском престоле трёхлетнего сына Ивана. Регентство матери — Елены Глинской (1533—1538) — сопровождалось острой борьбой с удельными князьями и попытками административных преобразований. После гибели Елены в 1538 году страна вступила в период боярского правления, когда соперничавшие дворянские роды поочерёдно захватывали власть^[1].

Годы боярского самовластия запечатлелись в памяти молодого Ивана IV как время произвола, насилия и беззакония. В «царском рукописании», вошедшем в Стоглав, он впоследствии описывал этот период: «оттоле горка скорбь постиже нас — мне, сиротствующее, а царству вдовствующее», когда «бояре наши улучиша себе время — сами владеша всем царством самовластно»^[2].

Переломным стал 1547 год. В январе шестнадцатилетний Иван IV был торжественно венчан на царство — первый из московских государей, удостоившийся этого обряда. Чин коронации, разработанный митрополитом Макарием, имел далеко идущее политическое значение: отныне московский государь именовался «царём», что ставило его в символический ряд с библейскими царями Израиля и православными императорами Константинополя^[3].

В том же, 1547 году столицу постигло страшное бедствие. Летом в Москве вспыхнули грандиозные пожары, уничтожившие значительную часть города. Тысячи людей погибли, сгорели кремлёвские сооружения, торговые ряды, жилые кварталы. За пожарами последовал народный мятеж, направленный против Глинских — родственников царя по матери^[4]. В «царском рукописании» Иван признавал: «вниде страх в душу мою и трепет в кости моя, и смирися дух мой, и умилихся, и познах своя согрешениа»^[5].

Реакцией на кризис 1547 года стало формирование вокруг молодого государя круга советников, которых историки XIX века назвали «Избранной радой» (этот термин не принадлежит самим участникам — он заимствован из переписки Курбского). В этот круг входили постельничий Алексей Фёдорович Адашев, духовник царя и священник Благовещенского собора Сильвестр, а также ряд думных деятелей^[6][7].

С деятельностью этого круга связан пакет реформ конца 1540-х — начала 1550-х годов. В 1550 году был принят новый Судебник, унифицировавший правовую систему страны. В 1550—1551 годах осуществлялась военная реформа (стрелецкое войско, уложение о службе), начата реорганизация местного управления. Церковный собор 1551 года органично вписывался в эту реформаторскую программу: он должен был упорядочить жизнь Церкви так же, как Судебник упорядочил государственное правосудие^[8].

Непосредственными предшественниками Стоглавого собора были два крупных соборных заседания, инициированных митрополитом Макарием. В 1547 году состоялся собор, канонизировавший двенадцать новых общерусских святых и ряд местночтимых. В 1549 году прошёл второй собор с аналогичной целью. В совокупности Макарий добился прославления около тридцати новых угодников Божиих^[9].

Эта деятельность выходила далеко за рамки простого агиографического предприятия. Она утверждала духовную самодостаточность Русской церкви, до 1448 года зависевшей от Константинополя. Прославление собственных святых укрепляло авторитет Московской митрополии и создавало благоприятную атмосферу для следующего шага — всестороннего упорядочения церковного строя на Стоглавом соборе^[10].

В «третьей речи» Стоглавого собора Иван IV прямо связывал эти события: «И тех великих новых чудотворцев молитвами начахом правити царство своё елико довлеют нас по благодати Божии»^[11]. Иными словами, канонизационные соборы мыслились как начало новой, богоугодной эпохи, а Стоглавый собор — как её нормативное закрепление.

К середине XVI века в Русской церкви накопился ряд проблем. Состояние богослужебных книг оставляло желать лучшего: многовековая переписка без регулярного обращения к греческим оригиналам привела к накоплению ошибок, разночтений и прямых искажений. В разных монастырях и епархиях сложились несовпадающие богослужебные традиции. Особенно острой была проблема «многогласия» — практики, при которой несколько чтецов и певцов вели службу одновременно, делая богослужение непонятным^[12].

Уровень образования духовенства оставался низким. «Царские вопросы» констатировали: многие священники и дьяконы с трудом читают богослужебные тексты и совершают обряды «по обычаю», а не по уставу. Нравственный облик части клира также вызывал нарекания — жалобы на пьянство, взяточничество, пренебрежение пастырскими обязанностями звучали в самых разных источниках эпохи^[13].

Широко была распространена симония — покупка церковных должностей. Архимандриты и игумены нередко добывали свои посты за мзду и затем стремились возместить расходы за счёт монастырской казны, ведя пышный образ жизни в ущерб братии. Злоупотребления в системе «святительского суда» порождали потоки жалоб от белого духовенства и мирян^[14][15].

К 1551 году вопрос о монастырских вотчинах имел длительную и напряжённую историю. На протяжении нескольких десятилетий шёл спор между «нестяжателями» и «иосифлянами». Нестяжатели — последователи Нила Сорского (ок. 1433—1508), впоследствии Вассиан Патрикеев и Максим Грек, — доказывали несовместимость монашеского идеала с земельной собственностью. Иосифляне — сторонники учения Иосифа Волоцкого (1440—1515) — настаивали на том, что богатые монастырские вотчины необходимы для церковного служения и благотворительности^[16][17].

Правительство Ивана IV было озабочено расширением монастырских земель в ущерб государственному земельному фонду. Служилые люди нуждались в поместьях, а монастыри продолжали аккумулировать вотчины по завещаниям, покупке и царским пожалованиям. Собор должен был дать официальный ответ на этот накопившийся вопрос^[8][18].

Созыв Стоглавого собора был тесно связан с политическими задачами реформаторского правительства. Новый Судебник 1550 года был представлен собору «на рассмотрение» — государственная власть искала церковную санкцию своих законодательных инициатив^[19].

С другой стороны, Церковь в лице митрополита Макария была кровно заинтересована в поддержке государства. Концепция «симфонии» — согласия духовной и светской власти, восходящая к законодательству императора Юстиниана, — указывала на конкретную модель взаимодействия, в которой обе власти выигрывали от партнёрства^[20].

Собор открылся 23 февраля 1551 года и продолжал работу до 11 мая того же года. Местом проведения была Москва; основные заседания проходили в Успенском соборе Кремля и царских палатах^[21].

Наименование «земский» в обозначении этого собора требует пояснения. Термин «земский собор» был введён в историографию В. Н. Татищевым в XVIII веке и охватывает разнородные совещательные собрания XVI—XVII веков. Собор 1551 года отличался от «классических» земских соборов прежде всего составом: светское представительство на нём было минимальным. По существу это был «освященный собор» — собрание высшего духовенства при деятельном участии царя^[22][23].

В соборе участвовали: митрополит всея Руси Макарий; архиепископ Новгородский Феодосий; архиепископ Ростовский Никандр; епископы Тверской Акакий, Суздальский Трифон, Смоленский Гурий, Рязанский Кассиан, Коломенский Феодосий, Сарский и Подонский Савва, Пермский Киприан; игумены и архимандриты крупнейших монастырей, включая Троице-Сергиев, Иосифо-Волоколамский и Кирилло-Белозерский; протопопы соборных церквей^[24].

Царь Иван IV не только присутствовал, но активно формировал повестку дня. Он лично произносил развёрнутые речи, задавал вопросы соборной аудитории и требовал ответов по конкретным проблемам. Его роль на соборе беспрецедентна: ни один из великих князей до него не принимал столь деятельного участия в церковных соборных дискуссиях^[25].

Центральной фигурой собора — его организатором и идейным вдохновителем — был митрополит Макарий (ок. 1482—1563), занимавший московский митрополичий престол с 1542 г. За прошедшие годы он успел завершить Великие Минеи Четьи, провести соборы канонизации и укрепить церковную дисциплину в ряде епархий. Современники и историки единодушно признают Макария одной из самых значительных фигур русской культуры XVI в^[26].

Роль митрополита в подготовке и проведении Стоглавого собора была определяющей. Он разрабатывал программу обсуждений, подбирал источники для обоснования постановлений и был главным редактором итогового текста. В Стоглав вошли его собственный «Ответ царю о недвижимых вещах», а также тексты, связанные с его новгородской деятельностью и с Великими Минеями Четьями^[27].

Работа собора строилась вокруг «царских вопросов» — подробных документов, в которых Иван IV ставил перед участниками конкретные проблемы и запрашивал соборное суждение. Вопросам предшествовало «царское рукописание» — пространное вступительное обращение к митрополиту и собору.

В «рукописании» царь описывал своё детство и отрочество под властью бояр, публично исповедовал свои грехи и каялся в них. Страшные пожары 1547 г. он воспринимал как заслуженное Божие наказание. Переходя к обращению к духовенству, царь просил митрополита и иерархов исполнять свой долг без страха и обличать его в случае отступления: «Аще ли яз вам супротивен, вы о сем не умолчите, аще преслушник буду, воспретите ми без всякого страха»^[2]. Составитель Стоглава сообщает, что митрополит Макарий и весь собор «зело о сем удивишася, видя царскую душу совокупльшуюся с церковным устроением»^[28].

Первая серия «царских вопросов» начинается с богослужебного устава (вопросы 1—5). Вопрос 1-й ставит проблему «многогласия»: в храмах несколько чтецов ведут службу одновременно, «и зделается говор велик», так что молящиеся не слышат и не понимают ни слова. Вопросы 2—5-й касаются поставления в священный сан, запрета взимать мзду при рукоположении и проверки грамотности ставленников^[29].

Вопрос 6-й «О святительских пошлинах» указывает на злоупотребления в системе архиерейских сборов. Вопрос 7-й «О святительском суде» констатирует, что архиерейские чиновники («десятильники») преследуют священников по ложным доносам и вымогают деньги, отчего «Церкви стоят без пения»^[30].

Вопрос 8-й «О монастырях и иноцех» разоблачает симонию при избрании монастырских начальников: купив должность, архимандриты тратят монастырские средства на пышную жизнь с «боярами, гостьми и друзьями», тогда как «братья страдают». Вопрос 12-й «О милостыне» описывает неудовлетворительное состояние богаделен: богаделенные дворы получают государственные и благотворительные деньги, однако реально нуждающихся там мало — их места захвачены «мужиками с женами» за взятку, тогда как истинные «нищие и клосные и гнилые и престарелые по миру скитаются» и умирают без причастия. Царь задаёт риторический вопрос: «На ком тот грех взыщется?»^[31]

Вопросы 15-й «О монастырях, иже пусты от небрежения» и 16-й «О церковных и монастырских деньгах» касаются монастырского землевладения и ростовщичества. В 15-м вопросе царь указывает на парадокс: монастыри получают всё новые вотчины, но не расцветают. Братии не прибавляется, питание «скуднее», строения ветшают, а монахи «по селом живут, да в городе тяжутся о землях». Ключевой вопрос: «Где те прибыли и кто тем корыстуется?»^[32] В 16-м вопросе ставится проблема: имеют ли право Церкви и монастыри давать деньги «в рост» — под проценты^[33].

Вторая серия «царских вопросов» более разнообразна. Вопрос 17-й «О поле» посвящён судебному поединку и его злоупотреблениям: судьи из корыстных побуждений присуждают «поле» вопреки доказательствам, враждующие стороны прибегают к чародейству. Вопрос 18-й касается волхования и чародеяния^[34].

Среди «вторых вопросов» обсуждались также: народные игры и обычаи («эллинское бесование»), скоморошество, игры в зернь и тафли, ношение масок и тафьи — татарской шапочки, брадобритие. Отдельный вопрос посвящён «содомскому греху», о распространении которого царь говорит с необычной для официальных церковных документов прямотой, констатируя этот порок не только среди мирян, но и в монастырской среде^[35].

Показательна логика «третьей речи» царя. В ней Иван IV апеллирует к авторитету митрополита Макария и всех архиереев, совершавших вместе с боярами «собор примирения» в предшествующем году: «И вы нас в наших винах благословили и простили, а яз по вашему прощению и благословению бояр своих в прежних во всех винах пожаловал и простил»^[36]. Это «примирение» 1549—1550 гг. освящало путь к соборным решениям 1551 г.

Одним из важных административных нововведений Стоглава стало учреждение института поповских старост. В каждом городе из числа опытных и авторитетных священников избирались «поповские старосты и десятские», следившие за поведением духовенства, собиравшие церковные пошлины и доносившие архиерею о нарушениях дисциплины. Эти выборные священнослужители превращались в своеобразных «инспекторов» церковной жизни на местах — альтернативу системе архиерейских чиновников, многие из которых дискредитировали себя вымогательством^[37].

Постановление о поповских старостах воплощало идею самоуправления низшего духовенства под надзором епископата. Оно нашло практическое применение в ряде «уставных грамот» 1550-х гг., дополнивших норму Стоглава конкретными условиями исполнения в отдельных городах и уездах^[38].

Стоглав уделил большое внимание нормированию «святительского суда» — церковного судопроизводства в ведении архиереев. Соответствующий раздел опирается на нормы канонического права, постановления Вселенских соборов и памятники русского церковного законодательства. Здесь закреплялась юрисдикция церковных судов по делам духовных лиц, а также по делам о семейно-брачных отношениях среди мирян^[39].

В сфере процессуального права важным стало ограничение «поля» — судебного поединка. Собор постановил, что поединок не назначается духовным лицам по большинству дел — кроме душегубства и разбоя с поличным. Из духовного суда поле устранялось полностью. Этим решением обряд судебного поединка, восходивший к дохристианскому обычному праву, последовательно вытеснялся из юрисдикции Церкви^[40][41]. Во второй половине XVI в. поле было окончательно отменено^[42].

Одним из ключевых богослужебных постановлений стало требование «единогласия». В русских церквях издавна существовала практика «многогласия»: несколько чтецов и певцов вели службу одновременно, чтобы ускорить богослужение. В результате в храме стоял непрерывный гул, молящиеся не понимали ни слова, богослужение теряло духовный смысл^[43].

Стоглав постановил перейти к последовательному, неторопливому богослужению, при котором в каждый момент звучит один голос. Это решение встретило сопротивление на местах. Реализация постановления затянулась на десятилетия, а окончательное утверждение единогласия состоялось лишь в середине XVII в., уже в контексте никоновских реформ^[44].

Решения Стоглава о перстосложении при крестном знамении и об аллилуйе стали впоследствии наиболее резонансными. Собор постановил, что православные должны совершать крестное знамение двумя перстами — указательным и средним; троеперстие объявлялось «армянской» или «латинской» практикой. Постановление опиралось главным образом на «Слова» Феодорита Кирского — тексты, которые, как впоследствии выяснилось, содержали ошибки перевода и не отражали подлинной православной традиции^[45].

В вопросе об аллилуйе собор постановил петь её «дважды» (двугубое аллилуйя), добавляя «слава тебе, Боже», считая тройное (трегубое) аллилуйя латинским заимствованием. Оба решения были оспорены никоновскими реформаторами в XVII в.: изучение греческих богослужебных источников показало, что в общеправославной традиции господствуют именно троеперстие и трегубое аллилуйя. Разоблачение «ошибок» Стоглава стало главным аргументом в пользу реформы, но одновременно главным поводом для старообрядческой полемики против неё^[46].

Специальные главы Стоглава (41—43) посвящены регламентации иконописания — первый столь подробный нормативный свод по этой теме в истории Русской Церкви. Поводом для соборного обсуждения послужили иконы, написанные для Благовещенского собора Кремля по нетрадиционным иконографическим схемам; развёрнутую критику выдвинул царский дьяк Иван Висковатый, обратившийся с «Написанием» к митрополиту Макарию^[47].

Собор осудил Висковатого за самомнение, однако выработал строгие принципы иконописания. Стоглав предписывал писать иконы «по образу и по подобию, по древним образцам». В качестве высшего образца были названы иконы Андрея Рублёва — первое официальное признание его творчества нормативным эталоном русского иконописания. Иконописцы обязывались вести богобоязненную жизнь, воздерживаться от пьянства и «скверны». Надзор за качеством иконописания возлагался на архиереев и выдающихся мастеров^[48][49].

Стоглав уделил внимание проблеме церковного образования. Собор предписывал учредить в городах «училища» при домах священников и дьяконов, где детей обучали бы чтению, письму и церковному пению^[50].

Постановление об училищах оставалось во многом декларативным: Стоглав не прописывал механизмов его исполнения и не предусматривал финансирования. Тем не менее само признание образования церковной проблемой важно: оно означало, что Церковь ощущала свою ответственность за просвещение, а не только за отправление культа^[51].

Обширный блок соборных постановлений касался нравственного состояния общества. Стоглав решительно осудил народные пережитки язычества, именуя их «эллинским бесованием» и «бесовскими играми». Запрещались скоморошество, игра на «сопелях, гуслях и домрах», совместные пляски и пение, ряжение и ношение масок, ритуальные действия в народные праздники, азартные игры^[52].

Ношение тафьи — маленькой татарской шапки — было осуждено как заимствование у «нечестивых». Брадобритие — бритьё бороды — объявлялось грехом и нарушением образа Божия в человеке. Это постановление аукнется через полтора столетия: в эпоху Петра I насильственное бритьё бород станет символом «антихристовых» реформ в глазах ревнителей старины.

Особо рассматривался «содомский грех»: виновные подлежали строгим епитимьям и отлучению. Монастырям предписывалось не держать среди прислуги «молодых людей», монахам — не впускать в кельи женщин. Столь подробное внимание собора к этой теме свидетельствует о реальном масштабе явления^[53].

Решение Стоглава по вопросу о монастырских вотчинах стало одним из центральных итогов собора. Глава 75-я «О монастырском устроении» подтвердила право монастырей на земельные владения, запретив их отчуждение со ссылкой на правила V и VII Вселенских соборов. Отчуждать церковное имущество запрещалось как светским лицам и вельможам, так и самим монашествующим, и даже царю^[54].

Вместе с тем собор ввёл ряд ограничений. Монахам запрещалось жить в монастырских сёлах и вести тяжбы о землях в городских судах. «Строителям и старцам» предписывалось воздерживаться от просьб «излишнего» у государя — ни земель, ни денег, ни привилегий^[55].

В историографии советского периода господствовало представление, что «царские вопросы» отражали нестяжательскую программу секуляризации, а «соборные ответы» знаменовали победу иосифлян. Однако детальное текстологическое изучение опровергло эту картину. Как убедительно установила Е. Б. Емченко, «соборные ответы не находятся в противоречии с царскими вопросами», а вопрос о секуляризации прямо не поставлен ни в одном из документов собора: акцент в обоих случаях сделан на критике конкретных злоупотреблений^[56].

Стоглав запретил духовным лицам и монастырям давать деньги и хлеб «в рост» — под проценты. Глава 76-я содержит это постановление в контексте нравственных требований к духовенству. Запрет «хлеба в наспы» (дачи хлеба в долг с условием возврата большего количества) также был специально оговорён^[57][58].

Соборный ответ (глава 73-я) предписывал архиереям устраивать богадельни в своих епархиях, обеспечивать их содержание из церковных средств и назначать туда добросовестных смотрителей. Забота о нищих трактовалась как прямая обязанность Церкви, а не только государства^[59].

Судьба постановлений Стоглавого собора оказалась неразрывно связанной с расколом Русской Православной Церкви в середине XVII в. В 1653 г. патриарх Никон приступил к реформированию богослужения на основе греческих образцов. Первыми под его удар попали именно те нормы, которые Стоглав закрепил как исконные: двуперстие и двугубое аллилуйя.

Противники реформы — будущие старообрядцы — немедленно апеллировали к авторитету Стоглава. В их полемических сочинениях собор 1551 г. изображался как законный и непогрешимый церковный акт: его решения были соборно утверждены и освящены царским авторитетом, а значит, не могли быть отменены единоличным произволом патриарха. Протопоп Аввакум, поп Лазарь и другие идеологи раскола неоднократно ссылались на Стоглав^[60].

В ответ сторонники реформы взяли курс на дискредитацию самого Стоглава. На Большом московском соборе 1666—1667 гг., в котором участвовали православные патриархи Александрийский и Антиохийский, решения Стоглава о перстосложении и аллилуйе были официально осуждены. Собор заявил, что отцы 1551 г. «погрешили из простоты и невежества», и объявил их постановления по данным вопросам недействительными^[61].

Это осуждение имело принципиальное историческое значение: оно означало не просто исправление двух обрядовых норм, но ниспровержение авторитета всего Стоглава. Для старообрядцев решение 1666—1667 гг. было «богохульством» и «разбойничьим» актом. Для них Стоглав оставался непреложным законом, выражением подлинной русской православной традиции^[62].

Отмена анафем на старые обряды, произведённая Поместным собором Русской Православной Церкви в 1971 г., фактически означала признание того, что решения Стоглава сами по себе не были еретическими, хотя и основывались на ошибочных источниках. Этот шаг стал важным элементом нормализации отношений Церкви с потомками старообрядцев.

Стоглавый собор занял выдающееся место в истории Русской Православной Церкви и Российского государства. Его значение определяется несколькими факторами.

Во-первых, Стоглав стал первым в истории Русской Церкви всесторонним кодификационным актом. До 1551 г. нормативная база Церкви складывалась стихийно из разнородных источников различного происхождения и времени. Стоглав подвёл под неё системную основу, собрав в едином документе как канонические нормы, так и новые соборные решения, тем самым создав обязательный церковный кодекс^[63][64].

Во-вторых, Стоглавый собор закрепил систему взаимоотношений «священства и царства», сложившуюся в России середины XVI в. Молодой царь Иван IV выступил инициатором и соучастником церковного законодательства, что означало реальное включение светской власти в управление Церковью. Одновременно духовенство зафиксировало своё право «без страха» обличать царя в случае его отступления от «правил». Это равновесие просуществовало недолго: конфликты Ивана IV с последующими митрополитами, в том числе убийство митрополита Филиппа Колычева в 1569 г., вскрыли реальное соотношение сил^[20][65].

В-третьих, постановления Стоглава о богослужебных обрядах на протяжении более ста лет воспринимались как незыблемые нормы русского православия. Именно это обстоятельство обусловило особое место собора 1551 г. в истории русского старообрядчества. Стоглав стал главным документом, на который ссылались защитники «старой веры» в их борьбе с никоновскими реформами XVII в^[60].

В-четвёртых, Стоглав представляет исключительную ценность как исторический источник по истории культуры, права, быта и религиозного сознания России XVI в. «Царские вопросы» отражают реальные болевые точки государственной и церковной жизни; «соборные ответы» позволяют судить о том, как власть эти точки видела и намеревалась лечить.

Наконец, Стоглавый собор занимает важное место в истории русской общественной мысли. В нём нашли конкретное воплощение идеи, разрабатывавшиеся в первой половине XVI в.: концепция «симфонии» духовной и светской власти, образ богобоязненного православного государя-хранителя веры, нестяжательская этика, учение о значении правильного иконописания, идея ответственности пастырей за нравственное состояние паствы. Споры о наследии Стоглавого собора не утихали на протяжении нескольких столетий после его проведения.