Земский собор 1639 года

После взятия Азова донскими казаками в 1637 году московско-крымские отношения резко обострились. Крымское ханство, находившееся в вассальной зависимости от Османской империи, воспринимало казацкий захват турецкой крепости как прямое следствие попустительства Москвы. Хан, калга и нурадын неуклонно ужесточали требования к русским посланникам, добиваясь увеличения ежегодных «поминков» — выплат золотом, серебром, мехами и сукнами, которые московское правительство направляло в Бахчисарай^[1].

С точки зрения Москвы, эти выплаты были «добровольными дарами», поддерживавшими мир и удерживавшими хана от набегов; в Бахчисарае же их воспринимали как обязательную дань. В Русском государстве систему «поминков» считали унизительной и обременительной с точки зрения финансов: она затрагивала самые разные статьи казённых расходов и вместе с тем не гарантировала защиты от крымских набегов. После земского собора 1637 года, принявшего решение о мобилизации ратных людей, Москва столкнулась с двойным давлением: Крым одновременно требовал денег и угрожал войной^[2].

18 января 1639 года в Крым прибыли московские посланники стряпчий Иван Фустов и подьячий Иван Ломакин. Задача посольства состояла в передаче «поминков» и переговорах по накопившимся претензиям. Однако с первых же дней посланники были подвергнуты насилию: по приказу хана Бегадыр-Гирея, калги и нурадына их «изощрённо и долго пытали разными способами», ограбили и систематически вымогали у них деньги. Не выдержав мучений, посланники были вынуждены занять крупные суммы у крымских ростовщиков и приближённых хана, образовав таким образом долговые обязательства («набалы»), которые Крым затем предъявлял московскому правительству как официальные требования^[3].

3 апреля 1639 года 58 русских посольских людей были отпущены в Москву. Вместе с ними прибыл крымский гонец. В Посольском приказе он первоначально отрицал, что к посланникам применялись пытки, и требовал выплаты «поминков» по счетам. Хан, калга и нурадын прислали грамоты с требованием добавочных «дач» их приближённым^[4].

Известия о судьбе посланников быстро распространились в столице. Ещё до созыва собора «всяких чинов люди» приходили в Посольский приказ и «били челом», чтобы государь «за такие злые неправды в Крым с казною посланников своих не посылал», а над крымскими послами и гонцами «велел учинить по цареве шерти то ж, что в Крыме над государевыми людьми чинят»^[5].

7 июля 1639 года вопрос о «неправдах» крымского хана обсуждался царём с боярами. Было решено систематизировать материал («выписать по статьям»), обсудить на земском соборе — чтобы «всяким людем было ведомо» — и зафиксировать мнения присутствующих («да что на соборе поговорят, и то все записать»)^[5][6].

Собор открылся 19 июля 1639 года. На нём присутствовали духовные лица, бояре, служилые люди столичных чинов (стольники, стряпчие, дворяне московские), дворяне и дети боярские из городов, гости и торговые люди^[7]. По наблюдению А. А. Новосельского, выборных людей от уездных служилых людей и от посадов на соборе, по всей видимости, не было^[8].

Дело о конфликте с крымскими властями «объявлял» собору думный дьяк Фёдор Лихачёв^[9]. Перед участниками были поставлены два вопроса: о надругательствах над посланниками («о позоре и о мученье, что делают в Крыме государевым людем») и о финансовых претензиях Крыма («о казне — о посылке, и о многом запросе, и о кабальном платеже»)^[10]. В качестве свидетеля бесчинств, творившихся в Крыму, перед собором выступил Григорий Зловидов — сам некогда бывавший там посланником.

Патриарх Иоасаф заявил, что по первому вопросу — об ответственности крымских послов и гонцов — он полагается на «государскую волю», ибо лицам «духовного чину» говорить об этом «непригож»; по второму вопросу (о посылке в Крым) обещал сообщить своё «мнение» государю отдельно^[11].

Бояре, окольничие, думные дворяне, стольники, стряпчие, дворяне московские и служилые люди городовые высказались (с вариациями) в одном духе: они «против крымского царя за такие злые неправды стояти готовы», «ради стоять, не щадя голов своих».

Гости и торговые люди предложили конкретную меру: «за такие злые неправды бусурманом неверным казны не давать, а давать бы казна государевым ратным служивым людем, которым против тех бусурманов стоять»^[12].

После первого раунда выступлений «всяких чинов люди» попросили государя дать им «сроку о том великом деле помыслить» и предоставить письменный текст дела, «о чём говорить и мыслить». Просьба была удовлетворена: участникам предложили представить письменные «мнения» за своими подписями^[7].

Письменные «мнения» стали поступать с 26 июля^[7].

«Ответ» патриарха Иоасафа был передан непосредственно царю и попал затем в Приказ тайных дел, где и сохранился; опубликован В. И. Ламанским ещё в 1861 году^[13]. Предоставляя «благорассудительству» самодержца вопрос о «воздаянии» за «мучение государевых людей», патриарх давал конкретные советы: прекратить посылку в Крым «казны»; в «украинных» городах «устроити ратных людей конных и пеших».

«Мнение» гостей и торговых людей гостиной сотни содержало прямой вопрос: «за что ему (крымскому хану) давать твоё государево жалованье?» — и готовность нести расходы на оборону, но при условии, что бремя будет распределено «на всю Землю». Торговые люди суконной сотни поддержали эту позицию и добавили жалобу на «оскудение» от «великих пожаров, и от хлебные дороговли, и от государевых великих служеб, и от зборных поворотных денег, и от городового земляного дела»^[14].

На обороте «мнений» сохранились рукоприкладства: гостей и торговых людей гостиной сотни — 31 подпись; людей суконной сотни — 14. Среди подписантов — крупнейшие представители московского купечества: Григорий Никитников, Надей Светешников, Аникий Чистой, Василий Шорин, Исак Ревякин^[14].

«Мнений» представителей феодального сословия в деле нет: по всей видимости, они были переданы непосредственно государю или через Боярскую думу и в общее делопроизводство не попали^[15].