Земский собор 1606 года

К маю 1606 года в Русском государстве накопилось несколько источников напряжённости. На московском престоле находился Лжедмитрий I — самозванец, воспринимавшийся значительной частью боярства как незаконный правитель. Его притязания на происхождение от Ивана Грозного так и не получили убедительного подтверждения; крупнейшие бояре — в первую очередь Василий Шуйский — не только сомневались в личности царя, но и однажды уже пытались разоблачить его: в 1605 году Шуйский был судим на соборе, приговорён к смерти, но помилован на плахе и сослан^[1].

Особое недовольство боярства и посадских людей вызвало сближение Лжедмитрия с Речью Посполитой. В апреле-мае 1606 года в Москву прибыло многочисленное польское и литовское окружение невесты царя Марины Мнишек: по разным оценкам, от двух до четырёх тысяч вооружённых шляхтичей и их слуг. Их поведение, нарушение православных обычаев и засилье при дворе порождали у москвичей раздражение. Одновременно распространялись слухи о намерении самозванца раздать русские земли польским магнатам и ввести в России католичество^[2].

Боярская оппозиция во главе с Василием Шуйским, Василием Голицыным и Михаилом Татищевым вела тайную подготовку переворота. Заговорщики рассчитывали использовать недовольство московского посада против поляков: в ночь с 16 на 17 мая 1606 года в Москву был тайно введён новгородско-псковский стрелецкий отряд, стоявший под городом в ожидании похода на юг. Городским колокольным звоном был подан сигнал к выступлению^[3].

17 (27) мая 1606 года заговорщики осуществили переворот: Лжедмитрий был убит в Кремле. Одновременно в Москве вспыхнуло стихийное народное восстание, направленное против польских и литовских гостей. По сообщению «Нового летописца», восставшие «поидоша по дворам приступати», «многие дворы взята приступом и побита множество литовских людей» и разграбили их имущество^[4].

Размах восстания испугал самих бояр: оно начало перерастать из антипольского выступления в более широкое движение. Черепнин отмечает, что «представители господствующего класса выступили против посадского „мира“ на стороне иноземных захватчиков» — они «народ едва отбита от дворов; литовских же людей посадиша по двором и приставиша к ним приставов»^[5]. Стремясь предотвратить распространение беспорядков, бояре взяли поляков под защиту.

В результате в руках боярской группировки сосредоточилась реальная власть, однако вопрос о новом государе оставался открытым. По словам Маржерета, «в думе, в народе, во всем государстве возникли раздоры и новые измены; в областях свирепствовали мятежи, и долго было неизвестно, чем они кончатся»^[6]. Пискарёвский летописец свидетельствует о разногласиях и среди дворян: «хто х кому прихож и хто ково жаловал, те тово и хотят, а иные иново хотят; хто х кому добр», что вызывало «великое колнение […] во всех людех»^[7].

«Новый летописец» сообщает, что Боярская дума после убийства Лжедмитрия поставила вопрос о созыве полноценного земского собора: «начата боляре думати, как бы сослатца со всею землею и чтоб приехали з городов к Москве всякие люди, как бы по совету выбрати на Московское государство государя, чтоб всем людем был»^[8]. Однако собор «всей земли» с участием представителей городов созван не был. Острота положения — незатухавшее народное волнение, соперничество боярских группировок, угроза со стороны Речи Посполитой — не позволяли ждать несколько недель, необходимых для сбора выборных из провинции.

До официального «выкликания» на Красной площади, по свидетельству Пискарёвского летописца, состоялось расширенное заседание Боярской думы с участием дворян, гостей и торговых людей. Они «приговорили: выбрать дву бояринов» (Василия Шуйского и Фёдора Мстиславского), вывести их на Лобное место и «спросити всего православного християнства и всего народу: ково выберут народом, тому быти на государьстве»^[9].

Это совещание, по оценке Л. В. Черепнина, «было своего рода земским собором, может быть, численно незначительным и без участия выборных из городов». Именно в силу последнего обстоятельства современники не хотели признавать Шуйского избранником «всей земли»^[10]. Те, кто выдвинул Шуйского, стремились заручиться санкцией московского посада — точно так же, как в 1598 году сторонники Бориса Годунова добивались подобной санкции, прибегая к агитации и подкупу^[11].

19 (29) мая 1606 года Василий Шуйский был провозглашён царём на Красной площади, с Лобного места^[12]. Авраамий Палицын в «Сказании» охарактеризовал это событие следующим образом: «малыми некими от царских палат излюблен бысть царём князь Василий Иванович Шуйский и возведён бысть в царский дом, и никим же от вельможь не пререкован, ни от прочего народа умолен»^[13]. Слово «умолен» — то есть умолен оставаться обычным человеком, а не царём — подчёркивало: никто из народа и вельмож не пытался отговорить Шуйского от принятия власти.

По свидетельству немецкого наёмника Конрада Буссова, воцарение произошло «без ведома и согласия всех земских чинов» («ohne Wissen und Bewilligung Samtlicher Land-Stande»)^[14]. По его описанию, царём Шуйский стал одной только «волею жителей Москвы… всех этих купцов, пирожников, и сапожников, и немногих находившихся там князей и бояр»^[15].

Гетман Жолкевский расценил воцарение как акт, учинённый «по волчьему праву», и рассказывал, что те, кто хотел провести «свободное избрание царя», были впоследствии наказаны новым государем^[16]. В грамоте польского короля Сигизмунда III, отправленной после свержения Шуйского боярину Ф. И. Мстиславскому, особо подчёркивалось, что Шуйский «на Московском государстве усадился был самоволством, без вашего боярского и всее земли совету»^[17].

Через неделю после торжественного воцарения, 25 мая 1606 года, московский посад продолжал волноваться: на площади перед дворцом снова собралась «чернь», и Маржерет опасался, что Шуйскому при выходе из дворца могла грозить участь самозванца^[18].

Из всех политических актов 1606 года особое значение приобрела крестоцеловальная запись, оглашённая новым царём в Успенском соборе в день воцарения. Это был торжественный публичный акт, подкреплённый крестным целованием, — первый в русской истории случай, когда царь принёс присягу перед народом. Мазуринский летописец фиксирует: «выбрали на Московское государство царём князя Василья Ивановича Шуйского и целовал он им крест в соборной церкви, а бояре ему целовали крест»^[21].

«Новый летописец» расценил выступление царя в Успенском соборе как явление небывалое: «и он же нача говорити в соборной церкви, чево искони век в Московском государстве не повелось»^[22].

Содержание крестоцеловальной записи сводилось к следующим основным обязательствам: Василий обещал «всякого человека, не осудя истинным судом с бояры своими, смерти не предати»; не отнимать вотчин, дворов и имущества у невиновных членов семей осуждённых — «у братьи их и у жен и у детей… будет которые с ними в мысли не были»; не преследовать людей по ложным доносам («доводам»); производить расследования и очные ставки по всем обвинениям; наказывать клеветников по принципу «смотря по вине его, что был взвёл неподленно, тем сам осудится»; не подвергать никого опале без суда; оберегать всех от «насильства»^[23].

При этом аналогичные гарантии распространялись и на гостей, торговых и чёрных людей: их жёны и дети не должны были лишаться дворов, лавок и имущества, если сами не были соучастниками преступления осуждённого. Текст записи был включён в царские грамоты, рассылавшиеся из Москвы по городам сразу после воцарения.

Провозглашение Шуйского не принесло стране политической стабильности. Шаткость его положения ощущалась с первых недель царствования. Тем, кто хотел «свободного избрания царя», новый государь отказал, чем, по словам Жолкевского, нажил себе врагов. Среди самого боярства не было единства: часть его давно выжидала удобного случая, чтобы избавиться и от самозванца, и от будущего нового царя, если тот окажется «чужим».

Уже летом 1606 года на юге России вспыхнуло масштабное восстание под предводительством Ивана Болотникова, опиравшееся на широкие слои крестьян, холопов и казаков. Восставшие дважды осаждали Москву; лишь к концу 1607 года правительству Шуйского удалось подавить движение^[24]. Одновременно выдвинулся новый претендент — Лжедмитрий II, чей лагерь в Тушине стал альтернативным политическим центром. В 1609 году начался открытый польский поход Сигизмунда III на Россию.

В феврале 1607 года в Москве состоялся новый земский собор, задачей которого было укрепить идейно-политические позиции государства: «разрешить» население от присяги Лжедмитрию и освободить от клятвопреступления перед Борисом Годуновым и его семьёй. Это дело было названо «государевым и земским великим делом» и велось от имени земского собора^[25].

Незавершённость избирательной процедуры 1606 года постоянно использовалась против Шуйского. Тушинцы апеллировали к земскому собору как к органу «всей земли»: в своём ответе («респонсе») на предложение Сигизмунда III о подданстве в конце 1609 года они подчеркнули, что любое «великое дело» «без совету Московского господарства, и из городов всего освящённого собору, и бояр, и думных, и всяких розных станов людей поставовити и утвердити немочно»^[26].

17 июля 1610 года Шуйский был свергнут с престола боярами и насильно пострижен в монахи. При этом решение принималось не полноценным земским собором, а узким кругом московских бояр и дворян — точно так же, как происходило само воцарение в 1606 году. После низложения Шуйского бразды правления перешли к Семибоярщине, а вопрос о новом царе вновь стал первоочередным^[27].

Земский собор 1606 года занял особое место в эволюции сословно-представительных учреждений России. С одной стороны, он наглядно показал, что даже в условиях экстренного политического кризиса боярская верхушка считала необходимым прибегнуть к соборной форме легитимизации власти, пусть и в усечённом виде. С другой стороны, именно ограниченный характер этого акта стал одним из источников постоянной нелегитимности нового царствования.

Крестоцеловальная запись Шуйского стала прецедентом для последующих переговоров об условиях царствования. Когда в 1610 году тушинские бояре обсуждали кандидатуру польского королевича Владислава, в Договор 4 февраля 1610 года были включены аналогичные гарантии — по существу и по форме восходящие к записи 1606 года. Тем самым практика присяжных обязательств монарха перед подданными, намеченная в 1606 году, получила продолжение.