Освящённый собор

Древнерусское слово събор (собор) является отглагольным существительным, образованным от глагола събрати(ся) — «собирать(ся) совместно к единой цели». В основу понятия положен, таким образом, не глагол говорения, а глагол совместного движения^[5]. Это принципиально отличает «собор» от понятия «совет» (от глагола «вещать», «обдумывать»), а также от западных аналогов: в греческом языке symboulion (советование) и synodos (совместное шествие) — разные слова.

В церковнославянском языке слово «собор» выступало переводом целого ряда греческих понятий: synagoge (собрание людей, единых в вере), ekklesia (церковь как собрание верующих), synedrion (коллегиальный орган власти), synodos (совещание духовных лиц) и synaxis (собрание христиан для совместной молитвы). Прилагательное «соборный» могло означать и решение, принятое совместно, и принадлежность к соборной (кафедральной) церкви, и, в богословском смысле, «кафоличность» (всеобщность) Церкви как таковой^[6].

В XIV веке слово «собор» начинает устойчиво употребляться для обозначения «всей совокупности священства», принадлежащей к некоей общности — храму, городу, епархии или всей митрополии. Такой собор часто именовался «святым», «священным», а впоследствии — «освящённым» или «преосвящённым». Это словоупотребление, по всей видимости, отражало влияние византийских реалий: «великим и божественным собором» в Константинополе именовалось собрание столичного духовенства во главе с патриархом^[7].

Под «освящённым собором» в источниках XIV — начала XVI века понималась совокупность лиц священнического сана какой-либо определённой епархии, возглавляемой епископом, или определённого города, то есть средний и нижний слой духовенства, а не сами епископы^[8].

Показательно, что в источниках упоминание «всего освящённого собора» часто предваряется или завершается перечислением чинов, его составляющих: «архимандриты и игумены, и попы и дьяконы». Само слово «весь» перед понятием «освящённый собор» указывает на его обобщающий характер: оно подводит итог конкретному перечислению, означая нечто большее, чем сумма перечисленных чинов^[9].

Формулу «освящённый собор» следует отличать от обозначений реальных соборных заседаний — съездов епископов во главе с митрополитом, которые в источниках именовались «собором», «великим собором» или «великим и священным собором». Последние проводились по особым поводам и были ориентированы на решение конкретных церковных вопросов^[10].

В начале XVI века складывается устойчивая формула «архиепископы, епископы, игумены и весь освящённый собор», где «освящённый собор» означал уже преимущественно «все прочие клирики», то есть белое духовенство^[11].

В XVIII столетии формула «и весь освящённый собор» постепенно вытесняется из административного языка термином «духовенство», заимствованным из польского. Однако в церковной риторике, чинопоследованиях и торжественных речах она сохранялась ещё долго. В «Церковном словаре» протоиерея П. А. Алексеева (1773) термин «синод» уже прямо определяется через слово «собор, собрание»^[12].

В домонгольской Руси церковных соборов в строгом смысле этого слова практически не существовало. Единственным источником законодательной власти был князь; за архиереями признавалась власть сакраментальная и учительная, но дисциплинарную власть епископ осуществлял лишь в той мере, в какой её делегировал правитель. Отдельного аппарата церковного управления, независимого от княжеской администрации, не было^[13].

Первоиерархом Русской митрополии являлся митрополит, который за редкими исключениями был византийцем, назначался в Константинополе и сохранял статус подданного императора. Как митрополит, так и другие архиереи редко покидали свои епархии; совместные собрания нескольких епископов происходили лишь эпизодически — в основном для совершения хиротоний. Власть иерархии над клиром оставалась ограниченной; понятие «духовенства» как особой корпорации, чётко отделённой от государства и общества, ещё не сложилось^[14].

Источники сохранили сведения лишь о нескольких соборах домонгольского периода. Примечательно, что оба известных случая самостоятельного избрания митрополита из русских — при Ярославе Мудром (хиротония Илариона) и в 1147 году (избрание Климента Смолятича) — вызвали острые споры, поскольку не соответствовали канонической процедуре утверждения в Константинополе^[14].

Применительно к этому раннему периоду понятия «освящённый собор» в источниках ещё нет. Формулы, обозначающие духовенство, выглядят иначе: «игумены и попы», «весь ерейский чин», «весь ерейский люд». Само понятие соборности Церкви как единства клириков, действующих согласно со своим первоиерархом, оформлялось постепенно^[15].

Во второй половине XIII — первой половине XIV века ослабление княжеской власти в результате монгольского нашествия привело к возрастанию политического влияния киевского, а затем и московского митрополита. Первоиерарх стал самостоятельной политической силой, поддерживавшей дипломатические отношения с Византией, Ордой и Литвой. При митрополичьем дворе появляются элементы особой администрации: соборный клирос, институт десятинников, владычные наместники^[16].

Именно к этому периоду относятся первые свидетельства употребления формул, близких к понятию «освящённого собора». В «Сказании о Мамаевом побоище» упоминается, что архиепископ Геронтий Коломенский встретил великого князя «со всем собором», — и в данном контексте «собор» означает не некий совет при архиерее, а просто духовенство данной епархии в самом общем смысле^[17].

Впервые понятие «священный собор» в форме, прямо предвосхищающей позднейшую формулу «освящённый собор», встречается в послании новгородского архиепископа Василия Калики тверскому епископу Фёдору Доброму (середина XIV в.), известном как «Послание о земном рае». Василий обращается к Фёдору и «всему священному собору», тут же раскрывая это понятие как «игумены и попы», то есть совокупность чёрного и белого духовенства обеих епархий^[18].

В 1447 году послание духовенства Дмитрию Шемяке подписано пятью епископами и двумя главами монастырей, после чего следует формула «и с прочими архимандриты и игумены… и со всеми священноиноки и со всеми священниками всех святых Божиих церквей». Реального общего собрания всего духовенства здесь не было — речь шла о мистическом единстве, о голосе «всей церкви», призванном служить светской власти и укрепить её своим авторитетом^[19].

В период складывания единого Московского государства — при великих князьях Иване III и Василии III — в источниках появляется и становится устойчивой формула «весь освящённый собор». В Псковской первой летописи она впервые встречается под 1504 годом в тексте послания митрополита Симона о попах: «…и со всеми епископы руская нашея митрополии, архимандриты и с игумены и со всем священным собором»^[19].

В актах документального характера формула «весь освящённый собор» употребляется с середины XV века. В 1455 году митрополит «собрав о собе божественный и священный собор… своих сынов и сослужебников, руськия митрополии епископов… и архимандритов, и прочее священьство» — посылает за ростовским епископом Феодосием. При этом здесь речь идёт о реальном церковном соборе, собранном по повелению митрополита для обсуждения важного церковного вопроса. Но всё это именуется не «освящённым собором», а «священным» и «великим» — по аналогии с Вселенскими соборами^[10].

В Чине венчания на царство митрополит извещает, что совершает рукоположение «со архиепископы и епископы Российские митрополии и со всеми священными соборы». В чине избрания на патриарший престол оговаривается, что если какой-либо архиерей не сможет приехать в Москву, он должен прислать «повольную грамоту», адресованную «ко братии своей и митрополитом и ко архиепископом и ко освящённому собору»^[20].

Таким образом, к концу XV — началу XVI века формула «весь освящённый собор» закрепляется как устойчивый элемент торжественных и законодательных актов, обозначая совокупность духовенства как сакрально-правовой гарант принятых решений.

И. М. Лихницкий характеризовал период XVI—XVII веков как время расцвета русской соборности в церковной жизни. Если в предшествующие эпохи церковные соборы насчитывались единицами, то в XVI—XVII веках — десятками. Ни один сколько-нибудь значимый вопрос, имевший церковный характер или касавшийся церкви в государственном порядке, не решался без участия «всего освящённого собора»^[21].

Объяснение этому феномену Лихницкий видел в двух взаимосвязанных причинах. Во-первых, именно в этот период русская церковь фактически стала автокефальной (1448—1459), и власть Константинопольского патриарха над нею прекратилась. Первоиерарх, лишившись возможности апеллировать к Константинополю, был вынужден искать опоры для своей власти внутри церкви — в соборе епископов. Во-вторых, великие и особенно московские государи систематически стремились привлечь соборную форму для придания своим решениям максимального авторитета: им было выгоднее решать спорный вопрос «на суде всех епископов», нежели бороться с первоиерархом на личной почве^[22].

В XVI—XVII веках каждый вопрос, имевший религиозный характер — от обсуждения икон и книжного исправления до принятия Войска Запорожского под государеву руку, — становился предметом соборного обсуждения. Как митрополит, так и великий князь, а затем царь московский, состязались, по замечанию Лихницкого, в устройстве и организации церковных соборов^[23].

Н. Ф. Каптерев и А. П. Павлов детально реконструировали механизм созыва «всего освящённого собора» в XVI—XVII веках. В Москве постоянно проживали митрополит (впоследствии — патриарх) и архиепископ Крутицкий, исполнявший роль викария первоиерарха. Вместе с настоятелями и насельниками московских монастырей, а также представителями столичного белого духовенства они составляли «освящённый собор» Москвы^[24].

К «освящённому собору» причислялись и оказавшиеся («прилучившиеся») в столице в данный момент иногородние иерархи и настоятели монастырей — как из других русских епархий, так и из иных поместных церквей. Таким образом, когда источники упоминают о решении, принятом митрополитом «со всем освящённым собором», имеется в виду совокупность всего духовенства, находившегося в тот момент в столице. Это прямой аналог эндимуссы синода (ἐνδημοῦσα σύνοδος) в Константинополе — «местного собора» из архиереев, случайно оказавшихся в столице^[24].

Поскольку для совершения епископской хиротонии требовалось не менее трёх архиереев, а в Москве постоянно жили лишь двое, государь регулярно приглашал в столицу епархиальных архиереев и настоятелей важнейших монастырей. Расходы на проезд и проживание обеспечивала государева казна. Путешествие было трудным и дорогим, и даже получив приглашение, некоторые иерархи могли от него уклониться. Чаще всего иногороднее духовенство собиралось в Москве в конце осени — начале зимы, что позволяло гостям приехать по санному пути и вернуться к Пасхе; на этот же период планировались архиерейские хиротонии^[24].

Со временем сложился особый перечень церковных должностей и монастырей, чьи обладатели имели преимущественное право на участие в обсуждении вопросов общероссийского значения. От 1560—1570-х годов сохранился список епископских кафедр и 39 важнейших монастырей в порядке старшинства. К концу столетия оформилась «Лествица соборных властей», включавшая первоиерарха, архиереев, настоятелей ключевых монастырей и «соборных старцев» из наиболее чтимых обителей. Важно, что этот документ определял не фактический состав конкретного собора, а круг лиц, имевших право участвовать в решении общегосударственных церковных дел^[25].

Власть и авторитет первоиерарха, действующего «со всем освящённым собором», были необходимы для решения пяти основных групп вопросов.

Важнейшей функцией «всего освящённого собора» было участие в замещении архиерейских кафедр, включая митрополичью (впоследствии — патриаршую). Царь предлагал кандидатуру, соответствовавшую каноническим нормам, а митрополит совместно с «освящённым собором» совершал хиротонию. Таким же образом, с участием государя и всего духовенства, происходило поставление и смещение архиереев, включая добровольный уход на покой или отстранение по судебному решению^[26].

«Весь освящённый собор» играл ключевую роль в легитимации династических и властных актов. Он участвовал в венчании на царство (Ивана IV в 1547 году, Фёдора Ивановича в 1584 году), благословлял лишение прав наследника (Дмитрия-внука в 1502 году), а также утверждал царские разводы и новые браки (Василия III, Ивана IV). В периоды кризиса легитимности — в 1598, 1606 и 1613 годах — освящённый собор играл первостепенную роль в избрании и утверждении нового государя^[26].

«Весь освящённый собор» молитвенно участвовал во всех значимых событиях общегосударственного масштаба: от освящения храмов и встреч царя из походов до обсуждения важнейших политических решений. Благословение «всего освящённого собора» было особенно необходимо для легитимации чрезвычайных мер, нарушавших привычный порядок, — таких как крупные военные походы или изъятие церковных земель. Иван IV особенно часто прибегал к этой практике, что существенно затрудняет для исследователей чёткое разграничение «земских» и «церковных» соборов его эпохи^[26].

Государь обращался к собору по вопросам внутреннего церковного устроения: учреждению новых епархий, дарованию монастырям статуса архимандрии, освящению храмов и установлению почитания святых. Особым случаем были суды над обвиняемыми в ереси (1490, 1504, 1525, 1530, 1553, 1554 гг.), которые также выносились на рассмотрение «всего освящённого собора». Зачастую это не было отдельным «собором на еретика»: архиереи и настоятели, собравшиеся в столицу по другим делам, попутно рассматривали и эти вопросы^[26].

В периоды кризисов митрополит (патриарх) и «весь освящённый собор» выступали посредниками между царём и политической элитой, способствуя диалогу и снижению напряжённости. Через поручные и крестоцеловальные записи собор выступал гарантом лояльности опальных бояр и князей, беря их «на поруки»^[26].

Таким образом, «освящённый собор» не был постоянным институтом с фиксированным составом и полномочиями. Его авторитет был необходим для сакрально-правового оформления ключевых решений как в церковной, так и в государственной сфере. При этом традиция предписывала, чтобы государь действовал в согласии со «всем освящённым собором» и прислушивался к его советам. В свою очередь, архиереи и патриарх лишь давали совет правителю, какие законы тому следует принять. Подробности достижения компромисса оставались в тени и редко попадали в источники — подобно тому, как это было с отношениями монарха и Боярской думы^[2].

Вопрос о соотношении «освящённого собора» и земских соборов является дискуссионным в историографии. Обе формы государственного совещания действовали параллельно, и их разграничение в реальной практике XVI—XVII веков было условным.

Земские соборы включали в свой состав «весь освящённый собор» как самостоятельную курию наряду с Боярской думой и выборными представителями служилых и посадских людей. В тексте соборных актов «освящённый собор» всегда упоминался на первом месте, перед боярами и служилыми людьми. Духовенство не только присутствовало на заседаниях, но и несло особую сакральную функцию: благословение первоиерарха и «всего освящённого собора» придавало решениям земского собора статус богоугодного действия^[26].

Вместе с тем «освящённый собор» мог и действовал самостоятельно, без участия других сословных курий, — в особенности по вопросам сугубо церковного устройства. Л. В. Черепнин в монографии о земских соборах прослеживает постепенное угасание «всесословного начала» в русском законодательстве XVII века: земские соборы с широким представительством посадских людей и провинциального дворянства проводились всё реже, тогда как совещания государя с «освящённым собором» и Боярской думой сохраняли интенсивность вплоть до петровской реформы^[27].

Царствование Алексея Михайловича стало эпохой, когда «весь освящённый собор» собирался в Москве практически ежегодно. При Алексее Михайловиче установилась практика «чередных» архиереев: царь особым указом вызывал владыку «на чреду служения» в столицу примерно на год. Чаще приглашали архиереев из близких к Москве епархий, реже — из отдалённых. Таким образом, в Москве постоянно находилось пять-семь архиереев^[28].

В 1649 году царь созвал «собор всея земли» для обсуждения нового свода законов; патриарх участвовал в его работе «со всем освящённым собором». Итогом стало Соборное уложение 1649 года, многие статьи которого напрямую касались церковных дел. В последующие годы патриарх «со всем освящённым собором» почти ежегодно обсуждал вопросы богослужения и дисциплины; деяния соборов публиковались в форме обязательных правил^[27].

Зимой 1660 года царь созвал «весь освящённый собор» для рассмотрения дела патриарха Никона, который в 1658 году оставил кафедру, но не отказался от сана. Каноническая сложность вопроса потребовала обращения к авторитету восточных патриархов. Большой Московский собор 1666—1667 годов стал самым представительным в истории Русской церкви: на нём присутствовали царь, два восточных патриарха лично и два через представителей, а также множество русских и восточных архиереев. Собор отменил ряд решений прежних русских соборов, в особенности резко осудив некоторые постановления «Стоглава» 1551 года^[29].

При царе Фёдоре Алексеевиче патриарх Иоаким решал важные вопросы церковной дисциплины «со всем освящённым собором», то есть с теми архиереями, которые в данный момент находились в Москве. Осенью 1681 — зимой 1682 года Фёдор Алексеевич созвал «собор всея земли» для обсуждения государственных преобразований; патриарх и «весь освящённый собор» участвовали в его работе. В начале 1682 года царь представил «всему освящённому собору» письменные вопросы по церковному управлению, но получил «соборный ответ», отклонивший большинство предложений^[29].

После смерти патриарха Адриана в 1700 году Пётр I не стал созывать архиерейский собор для избрания нового предстоятеля. Патриаршим местоблюстителем стал митрополит Стефан (Яворский), а администрация Патриаршей области была передана Монастырскому приказу. Практика «чередных» архиереев сохранялась, и митрополит Стефан «со всем освящённым собором» совершал суд по важным вопросам церковной дисциплины^[30].

В 1718 году Пётр I начал разработку масштабной реформы церковного управления, итогом которой стал «Духовный регламент» (1721). Царь упразднил патриаршество и передал полномочия первоиерарха новому институту — Святейшему Синоду. Манифест Петра определял новый орган как «духовное соборное правительство»; члены Синода в обращении к императору подчёркивали, что новая институция имеет «честь, силу и власть патриаршескую, или едва и не большую, понеже Собор»^[30].

Принципиальным отличием Синода от «освящённого собора» была его природа как постоянно действующего органа высшего управления с собственным аппаратом, чьи полномочия распространялись на всю территорию государства. «Освящённый собор» никогда не был таким институтом: это была текущая совокупность духовенства, присутствовавшего в столице, без постоянного состава и без самостоятельных полномочий в отрыве от воли государя^[31].

Изучение «освящённого собора» важно не только для истории церкви, но и для понимания природы русской государственности. Складывание устойчивой формулы «весь освящённый собор» совпадает по времени со складыванием единого Русского государства в XIV—XV веках. Московская государственность формировалась по образцу церковного устроения: единство Церкви как «соборной» общности духовенства послужило моделью для выработки представлений о единстве светской власти^[32].

В свою очередь, именно «освящённый собор» обеспечивал сакральный авторитет всем важнейшим актам государственной жизни — от венчания на царство до принятия законов и объявления войны. Без благословения «всего освящённого собора» ни одно решение, затрагивавшее основы государственного устройства, не могло считаться полностью законным и богоугодным.