Земский собор 1651 года

Освободительная война украинского народа, начавшаяся в 1648 году под руководством Богдана Хмельницкого, поставила Москву перед сложнейшим политическим выбором. С одной стороны, принятие Запорожского войска под государеву руку означало войну с Речью Посполитой — державой, с которой Россия была связана Поляновским миром 1634 года. С другой стороны, отказ от помощи единоверному православному народу означал риск перехода Украины под власть турецкого султана или крымского хана, что коренным образом меняло геополитическое положение на южных и западных рубежах Русского государства.

Первые посылки Хмельницкого в Москву с просьбой о подданстве относятся ещё к 1648 году. Правительство Алексея Михайловича отвечало уклончиво, ссылаясь на мирный договор с Польшей. Вместе с тем Москва систематически фиксировала нарушения со стороны польской короны: письма, в которых русский царский титул воспроизводился «умаленно» или в оскорбительном контексте; польские книги и памфлеты с хулой на православие и на государей московских. Каждое нарушение заносилось в специальные реестры и при удобном случае предъявлялось польским послам как «неправда», требующая исправления и наказания виновных^[1].

Ещё в январе 1650 года русские послы Г. Г. Пушкин и дьяк Гаврила Леонтьев, находясь в Варшаве, прямо сообщили польским властям о намерении царя созвать в Москве земский собор для рассмотрения королевских «неправд» — «чтоб те королевского величества и вас, панов рад, неправды всем людем были ведомы». Само уведомление польской стороны о предстоящем соборе носило демонстративно-предупредительный характер: Москва давала понять, что готовится к публичному обоснованию возможного разрыва^[2].

До нас дошла царская грамота от 31 января 1651 года в Крапивну воеводе Василию Астафьеву: предписывалось выбрать «для нашего царственного, великого, и земского, и литовского дела» и прислать в Москву на срок «на сборное воскресенье» (19 февраля) двух «лучших дворян» и двух «лучших посадских людей»^[3]. Из текста видно, что грамота в Крапивну была не первой («писано от нас к тебе наперед сего»): организационные меры начались до 31 января 1651 года.

Грамоты в другие города того же содержания нам неизвестны, однако в архиве Разрядного приказа сохранились ответные отписки воевод из 47 городов: Алексина, Арзамаса, Белгорода, Белёва, Болхова, Боровска, Вереи, Владимира, Воронежа, Ельца, Зарайска, Звенигорода, Калуги, Карачева, Каширы, Козельска, Коломны и других.

Нормы представительства различались по городам: «два дворянина и два посадских человека», «один из дворян и один из посадских», «два дворянина и один посадский», «четыре дворянина и один посадский» и другие варианты. Развёрстка зависела, по всей видимости, от численности и состава местного населения.

Выборы в городах проходили по-разному. Арзамасский воевода не выслал выборных людей к сроку: грамота из Москвы пришла с опозданием. В ряде городов не оказалось посадских людей, способных участвовать в выборах: «а посадских, государь, людей… нет ни одного человека» (Алексин); «а посадских, государь, людей… нет» (Мценск, Севск). В Звенигороде объяснялось, что лучшие посадские люди «взяты к твоему, государеву, оградному каменому делу в целовальники». В Ливнах воевода за отсутствием посадских людей выбрал из бобылей кузнеца^[4].

Наибольший конфликт разгорелся в Крапивне. Воевода Василий Астафьев собственной властью направил на собор сына боярского Федоса Степановича Богданова вместо посадского человека. На Богданова немедленно поступила коллективная челобитная «всем городом» от дворян, детей боярских, казаков, стрельцов, пушкарей, затинщиков и «всяких чинов людей». Его называли «вором» и «сставщиком» и обвиняли в сговоре с воеводой. Думный дьяк Семён Заборовский положил резолюцию: «Государь пожаловал, не велел ему у своего дела быть, велел его отставить»^[5].

Богданов подал встречную челобитную, обвиняя конкурентов — дворян Хрипкова и Сатина — в том, что именно они «стакались» с воеводой и, чтобы избавиться от него, добились его «выбора» в неподходящую категорию, а затем подали на него ложную жалобу. По словам Богданова, Хрипков и Сатин «люди богатые и горланы, и всякий человек их боится; они выбраны были в выборные люди… по своей мочи и по богатству, а ни к какому государеву делу не годны»^[6].

Случай с Богдановым вскрыл типичный для провинциальных выборов конфликт: воеводская администрация стремилась провести «удобных» кандидатов, местное дворянство и посадские отстаивали право самостоятельного выбора, а внутри самого дворянства действовали группировки, использовавшие выборную кампанию для сведения счётов. По наблюдению Л. В. Черепнина, подобные конфликты свидетельствовали не об отсутствии системы выборного представительства, а, напротив, о её реальности: там, где нет настоящих выборов, нечего и оспаривать^[7].

В новосильском «выборе» — соборном акте избрания за подписями 58 дворян и детей боярских от 15 февраля 1651 года — про избранных представителей сказано, что они «к тому, к государеву, царственному, и великому, и земскому, и литовскому делу годны и смышлены». Вероятно, составление «выбора» было обязательным во всех случаях нормально проведённых выборов^[8].

Правительство не стало дожидаться полного съезда провинциальных выборных и уже 19 февраля передало текст государева «письма» (доклада) патриарху Иосифу и высшему духовенству на предварительный «совет». Текст был доставлен боярином и дворецким князем Алексеем Михайловичем Львовым. Патриарх впоследствии подтвердил это в своём ответе: «По твоему государеву… указу боярин и дворецкой князь Алексей Михайлович Львов принес к нам, богомольцам твоим, письмо, что объявлено нам на соборе»^[9].

Порядок был намеренно двухступенчатым: царь сначала желал знать мнение духовных сановников, а затем уже ставить вопрос перед широким составом собора. Духовенство рассматривало «письмо» отдельно от прочих сословных групп.

Государево «письмо» (доклад) было построено в той же идеологической логике, что и аналогичный документ, зачитанный на соборе 1653 года, — оба документа составлялись как развёрнутый реестр польских «неправд».

Первая часть содержала изложение условий Поляновского мирного договора 1634 года и систематический перечень его нарушений польской стороной. Нарушения касались прежде всего царского титула: в польских официальных документах и грамотах он воспроизводился «умаленно», без обязательных составляющих. Перечислялись также польские книги и памфлеты, содержавшие оскорбления в адрес русских государей и православной веры: «чего не только великим государем, христианским помазанником Божиим, и простому человеку слышати и терпети невозможно и помыслить страшно»^[10].

Примечательна декларируемая цель оглашения «письма» на соборе: «чтоб те их неправды его государевым Московского государства всяких чинов людем были ведомы». Цель публичности — не столько выяснение мнения сословий, сколько привлечение «всей земли» в свидетели польских нарушений, что служило дополнительным правовым основанием для возможных дальнейших шагов.

Вторая часть «письма» содержала информацию о Богдане Хмельницком и Войске Запорожском: их обращение к московскому государю с просьбой о принятии в подданство было доведено до сведения собора. Эта информация служила обоснованием неизбежного выбора, перед которым стоит Россия: если не принять православных единоверцев, они вынуждены будут искать покровительства «бусурман».

Заключительная часть рисовала широкую международную картину: польский король «ссылается» с крымским ханом, оба «умышляют, чтоб им сообча Московское государство воевать и разорить», пытаясь привлечь к союзу Швецию. Завершало «письмо» прямо поставленное перед собором предложение: что делать, «если Ян Казимер, король польский, и паны рада по договору исправленья и за государеву честь виноватым казни не учинят» и продолжат «ссылаться о войне на Московское государство с крымским ханом»^[11].

Письменный «совет» патриарха Иосифа и высшего духовенства был представлен царю 27 февраля 1651 года. Духовенство вынесло принципиально важное заключение: если польский король не согласится удовлетворить требования русского правительства, православная церковь благословляет расторжение русско-польского «вечного докончанья» и присоединение Запорожского войска к России. Если же король пойдёт навстречу предъявленным претензиям, правительство вольно решить украинский вопрос по своему усмотрению — тем самым давалось косвенное согласие на принятие Украины при любом исходе дипломатии^[12].

Ответ духовенства, сформулированный условно («если…»), был осторожным, но по существу открывал правительству широкую свободу действий. Патриаршая санкция имела принципиальное значение: в православной традиции расторжение торжественного мирного договора требовало церковного разрешения, поскольку договор был скреплён крестным целованием.

28 февраля 1651 года в Столовой избе Кремля состоялось заседание светской части земского собора. Государь присутствовал лично, при нём находились бояре и думные люди. Государево «письмо» было зачитано вслух стольникам, стряпчим, дворянам московским, выборным из городов, гостям, людям гостиной и суконной сотен, чёрных сотен и слобод и городовым торговым людям.

Заседание носило преимущественно ознакомительный характер: в источнике прямо сказано, что участникам «по сему письму объявлено». Приписка к официальному документу гласит: «И 159-го февраля в 28 день по государеву указу стольникам, и стряпчим, и дворяном московским, и дворяном же, и детем боярским, выборным из городов, и гостем, и гостиные, и суконные, и чорных сотен, и слобод, и городовым выборным торговым людем в Столовой избе по сему письму объявлено. А государь царь и великий князь Алексей Михайлович всеа Русии в то время был, а при нём, государе, бояря и думные люди в Столовой избе»^[9].

Духовенство на заседании 28 февраля не присутствовало. Других ответов сословных групп, помимо патриаршего «совета», источники не фиксируют. Правительство, по наблюдению Черепнина, удовлетворилось мнением духовенства и ограничилось публичным «объявлением» своей позиции светским «чинам»^[13].

Полный перечень предполагаемых участников собора помещён перед текстом государева «письма»: «Государь царь и великий князь Алексей Михайлович всеа Русии указал о литовском деле учинити собор, и на соборе быти: патриарху, и митрополитом, и архиепископом, и епископу, и чёрным властем, и боярам, и окольничим, и думным людом, и стольникам, и стряпчим, и дворяном московским, и дьяком, и дворяном из городов, и гостем, и торговым, и всяких чинов людем»^[14].

Однако реальный ход заседания отступил от этой широкой схемы. Духовенство заседало отдельно, в предварительном порядке, и не участвовало в общем собрании 28 февраля. Светские «чины» 28 февраля были не столько полноценными участниками обсуждения, сколько адресатами правительственного «объявления».

Черепнин полагал, что собор 1651 года представлял собой «отступление от более широкой программы обсуждения всех „чинов“ (как это имело место в 1653 г.)»: тогда Россия ещё не была готова к войне, и открытое обсуждение «всею землей» вопроса о принятии Украины было политически преждевременным^[15].

Собор 1651 года не принял прямого решения о войне с Польшей. Россия направила к польскому королю посольство с протестами и требованиями, рассчитывая получить в ответ либо конкретные удовлетворительные шаги, либо новые «неправды», пополнившие бы реестр документальных обоснований для будущего разрыва. Одновременно правительство продолжало следить за военным положением на Украине.

К концу 1651 года ситуация резко ухудшилась: Белоцерковский мир поставил Хмельницкого в тяжёлое положение, польские магнаты возвращались в свои украинские поместья, а действие унии на части территорий восстанавливалось. Давление Хмельницкого на Москву с требованием принять его под государеву руку многократно усилилось. Все эти обстоятельства привели к тому, что уже в начале 1653 года встал вопрос о новом, решающем земском соборе.

Значение земского собора 1651 года определяется прежде всего его местом в трёхлетней системе подготовки решения 1653 года. Доклад, составленный к соборному заседанию 1651 года, был впоследствии переработан и дополнен новыми «неправдами» — и лёг в основу правительственного доклада 1 октября 1653 года: именно это обнаружил сравнительный анализ текстов, проведённый Черепниным.

Принципиально важно, что собор 1651 года создал публичную основу для будущего разрыва с Польшей. Польская сторона была заранее предупреждена о соборе ещё в 1650 году. Само заседание 28 февраля в Столовой избе обеспечивало участие «всей земли» в фиксации польских нарушений. В случае если бы впоследствии война началась, правительство могло ссылаться на то, что все сословия «ведали» о причинах разрыва и молчаливо санкционировали дальнейшие действия^[16].

Не менее важна роль патриаршего «совета» 27 февраля 1651 года. Условная санкция духовенства на расторжение «вечного докончанья» означала готовность православной церкви поддержать решение о войне в защиту единоверцев. В 1653 году патриарх Никон занял ту же позицию — и уже с большей определённостью. Собор 1651 года создал прецедент, который Никон и Алексей Михайлович использовали два года спустя.