Земский собор 1611 года

К началу 1611 года Смута достигла наивысшего накала. Польские войска занимали Москву, удерживая Кремль и Китай-город. Семибоярщина — боярское правительство, впустившее интервентов в столицу в сентябре 1610 года, — утратила всякий авторитет. На севере и северо-западе хозяйничали шведы, занявшие Новгород. Смоленск был осаждён войсками польского короля Сигизмунда III.

В этих условиях в поволжских и северных городах стихийно возникло национально-освободительное движение. Нижегородцы, ярославцы, рязанцы рассылали по другим городам грамоты с призывом прислать «для договору и о добром совете людей добрых изо всех чинов» и двинуться с ратными людьми к Москве. Примечательно, что грамоты исходили не от приказной администрации, а от городских советов, в составе которых фигурировали местное духовенство, воеводы, дьяки, дворяне, дети боярские, стрелецкие и казацкие головы, земские старосты, посадские люди, пушкари, стрельцы и казаки; в ряде грамот среди участников советов указывались и «уездные все православные крестьяне»^[1].

Весной 1611 года под Москвой сосредоточились разнородные ополченческие отряды: из Нижнего Новгорода, Ярославля и других городов Поволжья и севера — дворяне и дети боярские, стрельцы, казаки; из южных уездов — дворянские отряды Прокопия Ляпунова; казацкие отряды Дмитрия Трубецкого и Ивана Заруцкого. Социальный состав ополчения оказался крайне разнородным: среди участников были и мелкие дети боярские из провинции, и бывшие тушинцы, и казаки, нередко ещё вчера числившиеся крестьянами или холопами.

Ещё до прихода ляпуновских отрядов под Москву в ополчении стал действовать орган, называемый в источниках «советом всей земли». Грамота от 4 марта 1611 года содержит первое документально подтверждённое упоминание о нём^[2]. Из грамоты от 11 апреля 1611 года о назначении в Сольвычегодск «для земского дела» И. Н. Чепчугова следует, что «приговорили» «бояре и воеводы и думной дворянин Прокофей Петрович Ляпунов, и дети боярские всех городов, и всякие служилые люди всею землею»^[3]. Формула «всею землею» — сословная санкция земского собора — применялась в делопроизводстве ополчения с первых месяцев его существования.

В делопроизводстве ополчения постоянно встречаются ссылки на «совет всей земли»: «По нашему боярскому и всей земли приговору»; «По совету всей земли бояре и воеводы… приговорили». Грамоты с подобными ссылками содержат указания местным воеводам о сборе и присылке в полки доходов, шуб для ратных людей, о земельных пожалованиях и иных административных актах. Черепнин заключил: «„вся земля“ — это не символ, не фикция, а реальный институт — длительно действующий земский собор»^[4].

«Приговор всей земли» 30 июня 1611 года является главным документальным свидетельством о деятельности собора. Оригинал документа до нас не дошёл. Он известен в двух поздних списках: один опубликован Н. М. Карамзиным (примечания к т. XII «Истории государства Российского», изд. И. Эйнерлинга, 1843), другой — И. Е. Забелиным («Минин и Пожарский», 4-е изд., 1901; позднее перепечатан А. И. Яковлевым в «Памятниках истории Смутного времени», 1909)^[5].

В описи архива Посольского приказа 1626 года значится: «Список з боярского и всей земли приговору о ратных и всяких земских делех 119-го году, как бояре стояли под Москвою», что подтверждает реальное существование оригинала ещё в 1620-х годах^[6].

На оборотной стороне оригинального «Приговора» имелись подписи трёх дьяков по склейкам: Истомы Карташова, Николая Новокщёнова и Марка Поздеева, — а также рукоприкладства:

• нескольких воевод и начальных людей (Трубецкого, Ляпунова, подписавшегося за себя и за Заруцкого, окольничего А. В. Измайлова, кн. И. А. Голицына, Мирона Вельяминова, стольника Тимофея Измайлова, Ивана Шереметева);
• представителей 25 городов (Кашина, Лихвина, Дмитрова, Смоленска, Ростова, Ярославля, Можайска, Калуги, Мурома, Владимира, Юрьева, Нижнего Новгорода, Пошехонья, Брянска, Романова, Вологды, Галича, Мещерска, Архангельска, Переяславля Залесского, Костромы, Воротынска, Юрьева Польского, Болхова, Звенигорода);
• «разных полков… атаманов, судей, ясаулов, сотников и в место своих станиц и казаков»; а также «рукоприкладство многих, но только в оном окроме имян и фамилей чинов не писано»^[7].

Дата 30 июня стоит в обоих списках. Однако В. О. Ключевский в своих работах ошибочно датировал документ 30 июля; эту дату некоторые исследователи некритически повторяли. Большинство специалистов придерживаются даты 30 июня.

Документ открывается перечнем сословных групп, принявших «Приговор»: «Московского государства разных земель царевичи, и бояре, и окольничие, и чашники, и стольники, и дворяне, и стряпчие, и жильцы, и приказные люди, и князи, и мурзы, и дворяне из городов, и дети боярские всех городов, и атаманы, и казаки, и всякие служилые люди, и дворовые, которые состоят за дом Пресвятыя Богородицы и за православную христианскую веру против разорителей веры христианские — польских и литовских людей под Москвою приговорили…»

Анализ состава показывает принципиальные особенности собора 1611 года. В нём полностью отсутствуют духовные лица — хотя «Приговор» особо оговаривает имущественные права патриарха, митрополитов, монастырей и соборных церквей. Нет представителей торгово-промышленного населения городов. Зато в числе представителей фигурируют нерусские феодалы — «царевичи и мурзы» — и атаманы с казаками, занимавшие значительное место в ополчении. Черепнин объяснял отсутствие духовенства и посадских военной обстановкой, указывая, что в соборах XVI века посадское население вообще ещё не занимало заметного места^[8].

Документ разделён на несколько тематических блоков.

Статьи о верховной власти и управлении. Первая статья определяет порядок власти в государстве: «вся земля» избирает тех, кто должен «земским и всяким ратным делом промышляти» и «чинити между людьми расправу в правду». Этими правителями-воеводами стали Трубецкой, Заруцкий и Ляпунов. Принципиально важна норма об их сменяемости: «Если же они не будут добросовестно выполнять свои обязанности… всею землею вольно бояр и воевод переменити, и в то место выбрати иных, поговоря со всею землею, кто будет болии к земскому делу пригодится»^[9]. Письменное закрепление принципа сменяемости правителей с санкции земского собора не имело прецедентов в московском законодательстве.

Судебная и административная вертикаль. Бояре обязаны производить расследования («сыскивать в правду») и чинить наказание, «поговоря со всею землею… а не объявя всей земле, смертные казни никому не делать и по городом не ссылать». Централизованный запрет на применение смертной казни без ведома «всей земли» — редкостная для русского законодательства норма^[10].

Реорганизация приказного управления. «Приговор» предписывал устроить центральные приказы (Разрядный, Поместный, Разбойный, Земский, Дворец, Большого прихода, Чети) «по образцу московских, как было преж сего на Москве». В Поместный приказ предписывалось «посадити дворянина… а с ним дьяков, выбрав всею землею». Для удостоверения актов была введена особая земская печать «к грамотам о всяких делах»^[11].

Земельное уложение. Наиболее развёрнутый раздел документа посвящён распределению поместий и вотчин. «Приговор» фиксировал противоречие между крупными землевладельцами, захватившими поместья и вотчины «по себе без земского приговору», и «разоренными детьми боярскими», потерявшими поместья от польского разорения. Документ провозглашал общий принцип возвращения к нормам «прежних российских прирождённых государей», предписывал «убавлять» оклады тех, кто получил их «не по мере», и восстанавливать в правах тех, кто служил при Василии Шуйском. Отдельно были оговорены права лиц, побывавших «в таборех» (тушинцев): документ проявлял к ним известную терпимость, уравнивая их в отношении земельного обеспечения с теми, кто сидел в Москве в осаде^[12].

Положение казачества. Привлечение огромного казацкого контингента в ополчение потребовало специального регулирования. «Приговор» проводил разграничение между «старыми» казаками, давно несущими службу, которых предписывалось «верстати поместными и денежными оклады и служить с городы», и новоприборными или ненадёжными. Грабёж, «воровство» и «душегубство» в казацкой среде пресекались жёсткими мерами вплоть до смертной казни. От исполнения административно-полицейских функций в дворцовых и чёрных волостях атаманы и казаки устранялись^[11].

Крепостное право. Документ подтверждал нормы о прикреплении крестьян: подлежали сыску и возврату «старым помещикам» те крестьяне и «люди», которых в «смутное время и в разоренье» дворяне и дети боярские «вывозили у своей же братьи» или которые разбежались «по городом и посадом». Восстановление сословного правопорядка в области крепостничества было объявлено одной из главных задач нового правительства.

Общий политический смысл акта 30 июня состоял в обращении к авторитету земского собора в целях восстановления государственного единства и определения основ сословного строя с господствующим положением крепостнического дворянства. Документ закрепил реставрацию сословно-представительного государства, произведённую от имени «всей земли».

По наблюдению Черепнина, «Приговор» затрагивал «дела земские и ратные» в равной мере, то есть претендовал на роль основного закона мирного государства, а не только военного устава ополчения. Особенно значима попытка конституционно ограничить власть трёх воевод-правителей: норма об их сменяемости с санкции земского собора открывала возможность для установления принципа ответственности исполнительной власти перед сословным представительством^[13].

Л. В. Черепнин в монографии «Земские соборы Русского государства в XVI—XVII вв.» (1978) дал наиболее полную и последовательную защиту тезиса о земском соборе 1611 года. Критикуя расплывчатые метафоры («походная дума», «подвижная столица»), он настаивал: «Назвать его „походной думой“ или „подвижной столицей“ — значит упростить его суть». Решающим доводом для Черепнина служило то, что за военным собранием под Москвой стояло реальное городское население 25 городов, организовавшее ополчение через свои местные «миры». В этом смысле ополченческий совет был «советом всей земли», то есть земским собором^[15].

Черепнин особо акцентировал: кризисные условия собора 1611 года следует рассматривать не как отступление от нормы, а как «заметное расширение роли земского собора в общественно-политической жизни». Именно в условиях распада государственности земский собор впервые попытался стать постоянным верховным органом власти, а не только совещательным учреждением при монархе.

В современной историографии земский собор 1611 года рассматривается прежде всего как важнейший элемент самоорганизации русского общества в условиях Смуты. В. Н. Козляков в монографии «Смута в России. XVII век» (2007) характеризовал «совет всей земли» Первого ополчения как первый опыт создания самостоятельного общегосударственного органа без монарха, опыт, прямо предвосхитивший «совет всей земли» Второго ополчения и земский собор 1613 года^[16].

Б. Н. Флоря в исследованиях по истории Смуты обращал внимание на то, что «Приговор» 30 июня 1611 года отражал реальный политический консенсус служилых сословий о путях восстановления государственности. Документ демонстрировал не только стремление к правовому порядку, но и способность русских сословий к самостоятельной политической мысли вне зависимости от монаршей инициативы^[17].

В целом дискуссия о квалификации собора 1611 года не утихает. Исследователи сходятся в признании его уникальности, не приходя к единству в вопросе о том, считать ли его «настоящим» земским собором или особым органом, выработавшим принципы нового типа сословного представительства.

Принципиально важен и вопрос о прямой документальной преемственности между собором 1611 года и соборами 1612—1613 годов. «Совет всей земли» Второго ополчения, возникший в Нижнем Новгороде в конце 1611 года и обосновавшийся в Ярославле с апреля по июль 1612 года, сознательно воспроизвёл организационные формы подмосковного собора 1611 года — вплоть до использования той же формулы «совет всей земли» и той же земской печати. Черепнин обосновывал прямую документальную связь: акты Второго ополчения ссылаются на опыт Первого и фактически продолжают его правотворческую работу^[18].

Земский собор 1613 года, избравший Михаила Романова, тем самым оказывается не случайным экстренным собранием, а финальным звеном трёхлетней эволюции «совета всей земли»: от подмосковного лагеря 1611 года через ярославский совет 1612 года к московскому избирательному собору 1613 года. Собор 1611 года — первое звено этой цепи, и именно поэтому он занимает особое место в истории земских соборов.