Земский собор 1566 года

Ливонская война началась в 1558 году. Официальный повод — отказ Ливонского ордена от уплаты «юрьевской дани», установленной договорами XV—XVI веков. Фактическая цель — получение Московским государством прямого выхода к Балтийскому морю для торговли с Западной Европой в обход польских и ганзейских посредников. В 1558—1561 годах русские войска разгромили Ливонский орден, взяв Нарву (май 1558), Юрьев (июль 1558) и другие города. Через Нарву немедленно развернулась торговля с западноевропейскими купцами.

Крушение Ордена привело к вмешательству соседних держав. В 1561 году великий магистр ордена Готхард Кетлер передал южную Ливонию под протекторат польско-литовского короля Сигизмунда II Августа. Северная часть отошла к Швеции и Дании. С этого момента Московское государство воевало уже не с орденом, а с Великим княжеством Литовским, за которым стояли ресурсы обширного государства и начавшееся сближение с Польшей (Люблинская уния будет заключена в 1569 году).

В 1562—1564 годах война шла с переменным успехом. 15 февраля 1563 года русские войска взяли Полоцк — крупный город, открывавший путь в глубь Великого княжества Литовского. Это был пик успехов России в Ливонской войне. Однако уже в 1564 году последовали поражения: 26 января на реке Уле и в июле под Оршей. Военные неудачи стали одним из поводов для введения опричнины в январе 1565 года.

К 1566 году боевые действия зашли в тупик. Великое княжество Литовское, опустошённое войной и не получавшее достаточной помощи от польской короны, нуждалось в передышке. Осенью 1565 и весной 1566 года эпидемия сыпного тифа («венгерской горячки») прокатилась по землям вдоль линии фронта — от Полоцка до Новгорода. Обе стороны были готовы к переговорам.

В январе 1565 года Иван IV учредил опричнину. Царь демонстративно покинул Москву, обосновавшись в Александровской слободе, и направил в столицу две грамоты — митрополиту и посадскому населению, — объявив об отречении от престола из-за «измен» бояр и духовенства. После переговоров с делегацией от москвичей царь согласился вернуться на условиях разделения государства на опричнину (личный удел царя) и земщину (под управлением Боярской думы). Начались казни и опалы, направленные против родовитой аристократии.

Первый год опричнины (1565) ушёл на формирование опричного аппарата, персональный отбор «людишек», переселения землевладельцев и казни. Широких внешнеполитических акций в этот период не предпринималось. К весне 1566 года внутриполитическая напряжённость несколько снизилась. В мае 1566 года царь объявил о «прощении» ряда опальных: по ходатайству руководителей земщины вернул из ссылки удельного князя Михаила Воротынского и возвратил ему удел с городами Одоев и Новосиль^[3]. В Казань был отправлен гонец с объявлением «государева жалованья» сосланным.

19 мая 1566 года митрополит Афанасий без разрешения царя сложил сан и удалился в Чудов монастырь. Кафедра осталась вакантной. Первоначальным кандидатом был казанский архиепископ Герман (Садырев-Полев), но он немедленно потребовал от царя прекратить опричный произвол, после чего кандидатура была отклонена. В итоге митрополитом стал соловецкий игумен Филипп Колычев, поставление которого произошло уже после завершения собора — 25 июля 1566 года. Филипп дал согласие при условии получения права «печалования» (ходатайства за опальных)^[4].

Таким образом, собор собирался в обстановке временного ослабления репрессий, но при сохранении опричного режима. Прекращение казней и уступки властей породили среди недовольных надежду на полную отмену опричнины^[3].

30 мая 1566 года в Москву прибыло великое литовское посольство. Его возглавляли гетман Юрий Александрович Ходкевич и маршалок Юрий Васильевич Тышкевич. Переговоры начались 9 июня, деловое обсуждение позиций развернулось с 17 по 25 июня. Бояре совместно с царём решили вести дело не о «вечном мире», а о перемирии.

Литовская сторона предложила следующие условия^[5]:

• города Ливонии остаются за тем, кто ими владеет на момент заключения перемирия (большая часть — за Великим княжеством Литовским);
• Полоцкая область разграничивается по известным рубежам;
• Озерище с уездом передаётся московскому царю;
• Усвятская волость остаётся за польским королём;
• пленные отпускаются без выкупа.

Московская сторона сочла эти условия неприемлемыми. Главное требование Ивана IV: вся Ливония должна отойти к Русскому государству. Кроме того, московские условия предусматривали уступку литовской стороной всего Полоцкого повета. Столь принципиальный спор потребовал совещания с представителями «всей земли».

Собор заседал с 28 июня по 2 июля 1566 года. Приговорная грамота составлена 2 июля. Переговоры с литовскими послами продолжились и после 2 июля: следующее заседание состоялось 5 июля. Посольство покинуло Москву во второй половине июля, договорившись, что официального перемирия заключено не будет, но до завершения дальнейших переговоров «на границе быти тишине». Война формально продолжалась.

Термины «собор» или «земский собор» в источниках XVI века не употребляются. Слово «соборне» в летописном тексте относится исключительно к решению «освящённого собора» (духовенства). Грамота названа «приговорным списком», участники «приговорили». Термин «земский собор» применительно к событию 1566 года — историографическая конвенция XIX—XX веков^[6].

Приговорная грамота содержит поимённый перечень всех участников — 374 человека. Состав делится на четыре курии.

32 человека: архиепископы, епископы, архимандриты, игумены и монастырские старцы. Митрополит в работе не участвовал: Афанасий сложил сан 19 мая, а Филипп ещё не был поставлен. Примечательно преобладание игуменов монастырей центральных и западных областей, затронутых войной с Литвой^[7]. Духовные лица подали особое от других сословий мнение и подписали приговор за продолжение войны. Форма удостоверения: архиепископы и епископы приложили печати, низшее духовенство — рукоприкладство^[5].

62—65 человек: бояре, окольничие, казначеи, печатник, дьяки («у бояр в суде»). В эту группу вошла вся Боярская дума без изъятий. Присутствие думы придавало совещанию статус официального государственного совещания. Бояре и приказные люди крест целовали и приложили руки к грамоте. Сочетание крестоцелования и рукоприкладства означало юридически обязывающий характер решения для этой группы^[5].

Самая многочисленная группа: 204—205 человек. В грамоте разделены на несколько рубрик:

• дворяне первой статьи (97 человек);
• дворяне второй статьи (99 человек);
• помещики из Торопца и Великих Лук (отдельная группа).

А. А. Зимин, проведя анализ землевладения и служб участников, установил: 60 из 204 дворян были «тысячниками» 3-й статьи по Тысячной книге 1550 года, причём большая часть тысячников записана в первую статью. Землевладение участников концентрировалось в западных и центральных уездах, наиболее приближённых к театру военных действий. Распределение землевладельцев по городам полностью соответствовало разрядной документации середины XVI века. Зимин пришёл к выводу, что выборов на местах не проводилось: участники набирались из числа дворовых детей боярских, находившихся в Москве «для государевы службы» к моменту созыва собора^[8]. Эту точку зрения впоследствии поддержали Л. В. Черепнин, Б. Н. Флоря и Р. Г. Скрынников^[1].

В. Д. Назаров, проанализировав кабальные грамоты от июня — июля 1566 года, показал: никто из послухов в этих документах (за исключением М. В. Годунова) не участвовал в соборе. Это опровергает гипотезу о «случайном» составе и подтверждает целенаправленное формирование дворянской курии. При этом Назаров допускал, что из-за сверхсрочности созыва (два дня — 26 и 27 июня) правительство физически не могло тщательно отобрать угодных ему участников из массы находившихся в столице дворовых^[9].

Скрынников подчёркивал: почти половина участников дворянских курий принадлежала к высшей титулованной и старомосковской аристократии. На долю среднего дворянства приходилось лишь около 115 человек по двум статьям. Таким образом, собор представлял не широкие круги уездного дворянства, а столичную знать и верхи Государева двора^[3].

Около 75 человек: гости, купцы Гостиной и Суконной сотен, смоленские торговые люди. Присутствие купечества на соборе — принципиальное новшество. На предыдущих совещаниях середины XVI века (1549, 1565 годов) купечество не участвовало.

Приглашение торгового «чина» имело прямой практический смысл. Вопрос о продолжении войны включал финансовый аспект. Через недавно завоёванный порт Нарву шёл значительный поток московского экспорта в Западную Европу. Нарвским жителям было предоставлено право свободной торговли с Россией и беспрепятственных связей с германскими городами; русские купцы получили право ездить через шведские владения «в Любок, Антроп (Антверпен)». Ливонская торговля приносила купечеству значительные доходы, поэтому оно выступало за удержание балтийских городов.

А. А. Зимин охарактеризовал московское купечество на соборе как «государев торговый двор» — по аналогии с «государевым служилым двором» дворян. На собор пригласили не всех купцов подряд, а только «высших статей» — столичную торговую элиту^[8]. Остальные «чины» только целовали крест.

Иван IV лично изложил участникам позицию литовских послов: те «без Ливонские земли на перемирье делати не хотят» и требуют включить в перемирную грамоту пункт о Ливонской земле по принципу «кто чем владеет». Царь поставил вопрос: «и только те городы Немецкие написати в перемирную грамоту за королём, и впредь как за те городы и стояти? И пригоже ли ныне за то стояти?»^[1].

Приговорная грамота фиксирует не только общий вывод, но и поимённые высказывания разных групп. Луцкие и торопецкие помещики «говорили дважды» — по двум отдельным вопросам: о Полоцке и о ливонских городах. Особо выделено мнение смольнянина Игнатия Твердикова с товарищами. Это свидетельствует: обсуждение не было формальным, разные группы подчёркивали разные соображения.

Л. В. Черепнин показал, что грамота отражает три отдельных совещания: «освящённого собора», Боярской думы и соединённого заседания думных и служилых людей, а также особое мнение купечества. Деление на куриальные заседания напоминало практику западноевропейских сословно-представительных учреждений^[1].

Аргументы участников сводились к следующему:

• Духовенство: уступка ливонских городов Литве нанесёт ущерб православию и государевой «чести». Решение, одобренное «освящённым собором», воспринималось как богоугодное.
• Бояре и служилые люди: уступить ливонские города — значит признать законными литовские захваты и лишить себя возможности в будущем претендовать на их «возвращение». Города взяты силой русского оружия, отдавать их без достаточных оснований — унизить царское достоинство.
• Купечество: удержание ливонских городов, особенно Нарвы, необходимо для сохранения доходной балтийской торговли.

Итог оказался единогласным. Все сословные группы высказались против принятия литовских условий и за продолжение войны. Участники «приговорили»: «Ливонские земли городов полскому королю никак не поступатися и за то крепко стояти». Формулировка «крепко стояти» означала клятвенно подтверждённую готовность держаться принятого курса^[1].

Приговорная грамота от 2 июля 1566 года — первый подлинный документ в истории земских соборов. От «собора примирения» 1549 года и иных совещаний XVI века дошли лишь косвенные упоминания в летописях и посланиях, но не первичные протоколы. Подлинник грамоты сохранился в составе Царского архива. Опубликован в 71-м томе Сборника Русского исторического общества (1892)^[5].

Структура грамоты:

1. Изложение «слов» царя — позиции, предложенной к рассмотрению.
2. Мнения высшего духовенства.
3. Мнения Боярской думы, дьяков и приказных людей.
4. Мнения служилых людей.
5. Мнения торговых гостей.
6. Поимённый список всех участников.

Форма удостоверения дифференцирована по сословиям: печати архиереев, рукоприкладство священнослужителей, крестоцелование и приложение рук боярами. Это указывает на юридически значимый характер документа: грамота налагала на участников обязательство поддержать принятое решение на деле^[1].

Вскоре после роспуска собора, в июле 1566 года, группа участников подала царю коллективную челобитную об отмене опричнины. Московская летопись сообщает: «и биша ему челом и даша ему челобитную за руками о опришнине, что не достоит сему быти»^[3]. Слуга царского лейб-медика Альберт Шлихтинг в записках уточняет: в 1566 году некие «300 мужей» из числа земского дворянства подали грамоту с требованием отменить опричнину^[3].

Инициаторами выступили несколько человек. По ходатайству новопоставленного митрополита Филиппа царь помиловал большинство подписавшихся. Трёх зачинщиков казнили, остальных после пяти дней заключения выпустили, около 50 человек наказали батогами^[4]. Впоследствии Иван Грозный «вспомнил» об этом деле: многие участники челобитной подверглись казням в ходе дальнейших репрессий 1567—1570 годов. Среди казнённых были князь Василий Рыбин-Пронский, И. П. Фёдоров, И. М. Карамышев, К. С. Бундов — все участники собора 1566 года^[3].

Связь между работой собора и подачей челобитной прослеживается очевидно: атмосфера соборных заседаний активизировала земскую оппозицию, придав ей ощущение значимости и возможности открыто заявить о своих интересах. А. А. Зимин оценивал выступление как ограниченное: оно не было ни организованным, ни систематическим, и власть легко его подавила. Р. Г. Скрынников, напротив, рассматривал его как свидетельство широкой оппозиции опричному режиму, охватившей не только боярство, но и среднее дворянство^[3].

Отказ от литовских условий 1566 года предопределил продолжение войны. Боевые действия возобновились и продолжались ещё 17 лет. Итогом стали Ям-Запольское перемирие 1582 года с Речью Посполитой и Плюсское перемирие 1583 года со Швецией. Условия этих соглашений были несравнимо хуже предложений 1566 года: Россия утратила все прибалтийские приобретения, включая Нарву, и потеряла выход к Балтийскому морю. А. А. Зимин и А. Л. Хорошкевич отмечали, что собор 1566 года «на полтора десятилетия определил политику русского правительства вовне и внутри страны»^[10].

В историографии принято выделять четыре бесспорно существовавших земских собора XVI века: 1549, 1566, 1584 и 1598 годов. Помимо них, С. О. Шмидт и другие исследователи атрибутировали ещё несколько совещаний (1547, 1550, 1551, 1555—1556, 1564—1565, 1575—1576 годов), но их принадлежность к земским соборам дискуссионна^[11].

Собор 1549 года («собор примирения») включал духовенство, Боярскую думу и детей боярских, находившихся в Москве. Купечество на нём представлено не было, документов не сохранилось. Собор 1566 года сделал шаг вперёд: появились торговые люди как самостоятельный «чин», и впервые дошёл подлинный документ. Собор 1598 года, избравший на царство Бориса Годунова, зафиксировал наличие «выбора» из городов — зачатки территориального представительства.

Таким образом, собор 1566 года занимает промежуточное место в эволюции института: не бесформенное «совещание правительства с агентами» (В. О. Ключевский), но и не полноценный орган представительства с выборным составом.

В современной историографии звучит скептическая оценка: собор 1566 года был нужен власти прежде всего для придания принятому решению видимости «всенародного» одобрения. А. Н. Соляниченко назвал собор «инструментом легитимизации»: решение о продолжении войны было фактически принято заранее в ходе переговоров с литовскими послами, и никакой реальной альтернативы на соборе не рассматривалось^[12].

Против этой интерпретации возражают историки, указывающие: Приговорная грамота фиксирует самостоятельные высказывания разных групп и подгрупп. Ряд делегатов говорил «по двум отдельным вопросам», что свидетельствует о реальном обсуждении деталей. При этом никто не осмелился высказаться открыто за принятие литовских условий, что отражает политическую атмосферу опричного времени^[1].

Изучение земского собора 1566 года началось в середине XIX века и было связано с общественным интересом к представительным учреждениям в эпоху либеральных реформ Александра II.

С. М. Соловьёв рассматривал земские соборы как опору самодержавия в борьбе с боярством. По его мнению, на соборе 1566 года не была представлена «вся земля», а участники выражали интересы правительства. Б. Н. Чичерин полагал, что функции соборов были «чисто совещательными», а мнения, поданные в 1566 году, «не были внушены известным желанием правительства». И. Д. Беляев и Н. П. Загоскин считали, что соборы укрепляли самодержавие и не ограничивали власть царя. В. И. Сергеевич приписывал земским соборам сословно-представительные функции, утверждая, что они представляли «всю землю»^[6].

В. О. Ключевский в статье «Состав представительства на земских соборах Древней Руси» (1890—1892) провёл детальный анализ состава собора 1566 года. Сравнив участников с тысячниками по Тысячной книге 1550 года, он установил соответствие постатейного деления и определил место службы представителей. Ключевский отметил принадлежность значительного числа дворян к западным и центральным уездам, приближённым к театру военных действий. Вывод: дворянин на соборе — не представитель местного общества, а правительственный агент, «командир или управитель, обязанный знать положение дел на месте». Общая характеристика: земский собор — «совещание правительства со своими агентами»^[13].

С. Ф. Платонов в студенческой работе «Московские земские соборы XVI и XVII веков» (1883) и «Лекциях по русской истории» дал более взвешенную оценку: собор 1566 года — «новый опыт представительства, хотя и своеобразный, за всю страну и за все классы свободного населения»^[6].

М. В. Клочков в статье 1904 года оспорил выводы Ключевского: при назначениях городовых и осадных голов правительство не сообразовывалось с местными отношениями назначаемых, поэтому нельзя считать каждого голову естественным представителем уездной дворянской корпорации. По его мнению, собор 1566 года был «совещанием правительства со своими собственными агентами»^[14]. С. Л. Авалиани, напротив, доказывал, что дворяне на соборе были «представителями сословных групп, а не правительственными агентами»^[15].

В 1940—1950-х годах развернулась дискуссия о периодизации истории России феодального периода и форме государственного устройства. С. В. Юшков определял государственный строй России второй половины XVI—XVII века как сословно-представительную монархию, где власть царя ограничивается Боярской думой и земским собором. Л. В. Черепнин и В. Т. Пашуто поддержали этот тезис. С середины 1950-х годов началась публикация ключевых источников: Тысячной книги 1550 года, Дворовой тетради, актов феодального землевладения^[1].

М. Н. Тихомиров в статье 1958 года критиковал Ключевского и подчёркивал сословно-представительный характер собора. Он отметил, что среди игуменов преобладали представители монастырей центральных и западных областей, затронутых войной^[16].

А. А. Зимин в статье «Земский собор 1566 г.» (1962) провёл детальный источниковедческий анализ Приговорной грамоты. Установил: участники были не выборными, а назначенными правительством; среди дворян преобладали бывшие тысячники 3-й статьи; землевладение участников концентрировалось в западных уездах. Ввёл понятие «государева торгового двора» применительно к купеческой курии. В монографии «Опричнина Ивана Грозного» (1964) рассмотрел связь собора с антиопричной челобитной^[8][4].

Р. Г. Скрынников в трилогии об опричнине (1966—1969) и монографии «Царство террора» (1992) утверждал, что Россия только с 1566 года начала превращаться в сословно-представительную монархию. Подсчитал, что на долю среднего дворянства приходилось лишь около 115 человек, остальные — верхи феодальной аристократии. Детально реконструировал состав земской оппозиции и репрессии против участников челобитной^[3].

Л. В. Черепнин в монографии «Земские соборы Русского государства в XVI—XVII вв.» (1978) подвёл итог советской историографии. Отметил неустойчивость терминологии сословных отношений в грамоте и отсутствие чёткости в распределении групп по перечням, что свидетельствует о недостаточной оформленности сословного строя. Книга остаётся единственным системным исследованием истории земских соборов^[1].

В 1991 году немецкий историк Х.-Й. Торке опубликовал статью «Так называемые земские соборы в России». Он поставил под сомнение употребление терминов «земский собор» и «сословно-представительная монархия» применительно к России XVI века. По его мнению, дворянство не обладало политическими правами и не могло развить сословного сознания; ответы участников собора 1566 года «не имеют ничего общего с активной ролью представителей». В. М. Панеях в коллективной монографии «Власть и реформы» (1996) предложил называть политический строй Русского государства «самодержавной монархией деспотического типа»^[17].

В. Д. Назаров в статье 1990 года ввёл в оборот кабальные грамоты от июня — июля 1566 года. Доказал, что состав собора формировался целенаправленно, а не случайно. При этом допускал, что из-за сверхсрочности созыва правительство не могло тщательно отобрать угодных ему участников^[9].

А. Л. Корзинин в историографическом обзоре 2011 года систематизировал основные концепции и подходы. Отметил крайнюю политизированность темы: в дореволюционной историографии — стремление показать преемственность земской традиции; в советской — желание подчеркнуть сходство с Западной Европой; в новейшей — акцент на деспотическом характере власти. Указал на нерешённые вопросы: были ли дворяне представителями местных корпораций или назначенными правительством начальниками; можно ли считать государственный строй России середины XVI века сословно-представительной монархией, если сословия сформировались не ранее 1649 года^[2].