Станционный смотритель (повесть)

Многие критики рассматривают «Станционного смотрителя» как прототип сюжета о маленьком человеке, мелком чиновнике, предвестника демократического повествования об униженных и оскорблённых, социально-обличительной литературы реализма. Помимо социологического подхода к трактовке повести, существует и психологический подход, наиболее ярко выраженный у Михаила Гершензона. В рамках этого подхода причина смерти Вырина — не внешние условия, а его собственные моральные представления, воплощённые в картинках о блудном сыне: «Станционного смотрителя сгубила ходячая мораль». По мнению Вольфа Шмида, любая попытка истолкования конфликта, приведшего к смерти Вырина, должна учитывать ироническую игру Пушкина с обычными для сентиментализма поверхностными социальными мотивировками и его нацеленность на деструкцию шаблонных схем^[2].

Все персонажи повести сложны, среди них нет ни безупречных, незаслуженно гонимых жертв, ни корыстных и чёрствых гонителей. По словам Александра Слонимского, «каждый персонаж действует так, как ему положено действовать сообразно его личным свойствам и социальной принадлежности». Драма разлуки отца и дочери — не следствие злого умысла, её причины можно видеть в общественном укладе, сословной иерархии, социальном угнетении. При этом один из основных мотивов «Станционного смотрителя» — разобщённость близких людей.

От остальных, относительно благополучных повестей, «Станционный смотритель» отличается минорным финалом^[3].

Соотношение «Повестей Белкина» в целом, и «Станционного смотрителя» в частности, с другими произведениями, прежде всего с близкой по жанру нравоучительной, сентиментальной и раннеромантической прозой конца XVIII — первой трети XIX века, — один из важных и хорошо изученных вопросов пушкиноведения. Помимо прямых ссылок и упоминаний, повесть в неявном виде перекликается с некоторыми произведениями как самого Пушкина, так и других авторов. Пушкин использует шаблонные для современной ему литературы фабульные схемы и мотивы, усложняет их соприкосновением с традициями более высокого порядка и преображает, сочетает их в неожиданной комбинации так, что читательские ожидания постоянно обманываются. В результате ни один из компонентов, связывающий повесть с другими произведениями, не остаётся самим собой^[4].

Название, вступление и описание смотрителя перекликаются с сентиментальной повестью Вильгельма Карлгофа «Станционный смотритель» и очерками Фаддея Булгарина «Отрывки из тайных записок станционного смотрителя на петербургском тракте», включая и очевидные параллели и явные противопоставления^[5][6].

Описание картинок в доме смотрителя в черновом автографе повести отсутствует. Оно было позже перенесено Пушкиным из неоконченных «Записок молодого человека» (1829—1830). Детально описанные Пушкиным картинки с немецкими стихами в доме смотрителя в явном виде указывают на библейскую притчу о блудном сыне и вводят важнейший для повести мотив взаимоотношений отца и ребёнка. Повествование является своеобразным переосмыслением, или даже пародией, этой притчи. Четырём картинкам притчи отвечают четыре «сцены» в истории Дуни, и каждая из них связана с соответствующими ситуациями притчи по принципу контраста^[7][8][9].

Эпиграф взят из стихотворения Петра Вяземского «Станция» (1825), некоторые литературоведы считают это стихотворение в целом важной отправной точкой для повести^[8].

Повесть можно рассматривать как развитие и преобразование «Бедной Лизы» Николая Карамзина, как по сюжету, так и по используемым художественным средствам. После бегства Дуни с гусаром сюжет сближается с «Бедной Лизой», переворачивая его к концу повести. В финале, в карамзинском мотиве страдания виновного и паломничества на могилу человека, вызывающего чувство вины, место погибшей «бедной Лизы», вопреки выстроенному ранее ожиданию («…поневоле согрешишь, да пожелаешь ей могилы»), занимает не «бедная Дуня», а «бедный смотритель». Оказывается, что Дуня — эквивалент не Лизы, но Эраста; с той разницей, что тот поменял молодую и бедную Лизу на старую и богатую вдову, а Дуня — старого и бедного отца на молодого и богатого гусара. Связь произведений подчёркивается буквальным совпадением деталей в эпизодах встреч Вырина с Минским, многократным использованием формул «бедная Дуня» и других карамзинских оборотов. То, как идеи «Бедной Лизы» преломляются в «Станционном смотрителе», представляет собой ироническую критику Пушкиным сентименталистского упрощения действительности^[10][11][8].

Размышления о чинах также встречаются у Пушкина в записке «О народном воспитании» (1826).

Сцена с Дуней, сидевшей, подобно наезднице, на ручке кресла, по наблюдению Анны Ахматовой, повторяет образ из бальзаковской «Физиологии брака»: «Я заметил красивую даму, сидящую на ручке кресла…»; эта аллюзия наверняка легко считывалась современниками Пушкина^[12].

По мнению литературоведа Софьи Агранович, в тексте можно усмотреть связи с древнеславянской мифологией, и фамилия станционного смотрителя «Вырин» образована Пушкиным от имени славянского царства мёртвых — Вырея, или Ирея; таким образом, сам смотритель — это властитель подземного мира, и роль его дочери тоже имеет параллель в мифологическом сюжете.