Египетские ночи

Повесть состоит из трёх глав. В первой главе молодой и успешный поэт Чарский чувствует приближение вдохновения, когда в его петербургскую квартиру входит приезжий итальянец в истёртом платье, напоминающий шарлатана. Незнакомец называет себя неаполитанским художником и выражает надежду на помощь со стороны «собрата». Чарский отвечает ему резко и холодно, будучи уязвлён таким уподоблением. Однако когда итальянец собирается покинуть его квартиру, Чарский окликает его и из дальнейших расспросов узнаёт, что перед ним поэт-импровизатор.

Во второй главе Чарский берётся организовать выступление иностранца в светском обществе и организует распространение билетов. Чтобы испытать способности своего нового знакомого, он предлагает ему импровизацию на давно занимающую его тему «поэт и чернь». Строки, которые льются из уст итальянца, глубоко впечатляют Чарского. Однако, едва успев окончить своё декламирование, гость начинает в предвкушении барыша рассуждать о цене билетов, чем разочаровывает своего слушателя, которому пришлось «с высоты поэзии вдруг упасть под лавку конторщика».

В третьей главе показано светское собрание, на котором выступает итальянец. Из предложенных гостями тем путём жребия выбирают одну — «Клеопатра и её любовники». Речь идёт о сообщении Секста Аврелия Виктора в сочинении «О знаменитых людях» (гл. LXXXVI) о том, что египетская царица будто бы продавала ночи любви за жизнь мимолётного избранника.

Импровизатор чувствовал приближение бога… Он дал знак музыкантам играть… Лицо его страшно побледнело, он затрепетал как в лихорадке; глаза его засверкали чудным огнём; он приподнял рукою чёрные свои волосы, отёр платком высокое чело, покрытое каплями пота… и вдруг шагнул вперед, сложил крестом руки на грудь… музыка умолкла… Импровизация началась^[2].

Исходной точкой для воображения Пушкина послужили сведения, взятые из сочинения «О знаменитых людях» Аврелия Виктора, в которое неизвестный редактор поздней античности вставил несколько глав, в том числе главу LXXXVI, относящуюся к царице Клеопатре: «Она была так развратна, что часто проституировала, и обладала такой красотой, что многие мужчины своей смертью платили за обладание ею в течение одной ночи» (в пер. Виктора Соколова). Замысел произведения, развёртывающего эту тему в полноценное повествование, вызревал у Пушкина дольше, чем замыслы других его произведений, — на протяжении более чем десяти лет^[4]:

• В октябре 1824 года в Михайловском ссыльный поэт создаёт первую обработку сюжета — неоконченную поэму «Клеопатра»^[5]. По оценке Дмитрия Мирского, это «один из интереснейших замыслов Пушкина, великолепная поэма о смерти и сладострастии»^[6].
• В 1828 году поэт принимается за переделку стихотворения о Клеопатре, развивая и заостряя отдельные его темы. Одновременно он пишет прозаический отрывок «Гости съезжались на дачу…», где светская красавица Зинаида Вольская представляет волновавший его в это время образ «Клеопатры Невы» — пренебрегающей светскими условиями страстной женщины, в котором большинство пушкиноведов угадывает Аграфену Закревскую («беззаконная комета в кругу расчисленном светил»). Возможно, переработанное стихотворение о Клеопатре предназначалось к включению в текст этой повести.
• В середине 1830-х годов^[7] Пушкин возвращается к замыслу повести о Вольской и начинает её заново строками «Мы проводили вечер на даче…» В своей новой ипостаси сюжет из жизни великосветского общества оказывается зарифмован с египетским сюжетом из Аврелия Виктора. Подобно Клеопатре, Вольская намекает, что готова провести ночь с тем, кто готов будет расстаться за это с жизнью. Вопреки её убеждению, что современные мужчины слишком малодушны для этого, один из них принимает вызов^[8].
• Время написания повести «Египетские ночи» неизвестно, однако чаще всего его относят к пребыванию Пушкина в Михайловском в сентябре—октябре 1835 года^[9]. Стихотворный отрывок из второй главы, отсутствующий в рукописи, развивает давно занимавшую Пушкина тему взаимоотношений поэта и толпы. Это относящийся к осени 1835 года черновой набросок, основанный на переработке строф из неоконченной поэмы «Езерский». Третью главу завершают поэтические отрывки о Клеопатре, сочинённые примерно в то же время на основе стихотворения 1828 года, однако связного текста не составляющие^[4].

Анна Ахматова считала прозаический текст «Мы проводили вечер на даче» вполне самодостаточным и оконченным произведением Пушкина, более того — лучшим из созданного им в прозе. По её мысли, этот текст написан после «Египетских ночей» и представляет сгущение основных тем этого экспериментального, в сущности, произведения^[10]:

В рукописи повесть обрывается на словах «Импровизация началась». Загадка её окончания терзала не одно поколение пушкиноведов, хотя ещё в 1855 году Павел Анненков настаивал, что и в наличном виде «мы имеем произведение в художественной полноте и оконченности»^[12].

Сложилось два основных взгляда на возможное продолжение повести. «Центральное место в „Египетских ночах“ занимает поэма о Клеопатре. Прозаический рассказ является только её рамой. Сцены современной жизни только оттеняют события древнего мира», — излагает первый подход Валерий Брюсов^[13], который в 1914—1916 годах дописал поэму о ночах Клеопатры и, следуя собственной реконструкции замысла Пушкина, закончил тем самым и всю повесть.

Вторая группа пушкиноведов, по словам Брюсова, ожидает в продолжении повести «повторение египетского анекдота в современных условиях жизни», то есть воспроизведение фабулы более ранних отрывков о Вольской. В этой трактовке основная художественная интенция автора оказывается заложенной именно в прозаический текст^[14] и всё произведение рассматривается в контексте светских повестей Пушкина. В русле этой трактовки попытку реконструировать полный текст повести предпринял Модест Гофман^[15].

В повести «Египетские ночи» Пушкин излагает свою философию творчества, рассуждает на популярные в то время темы художника и общества, искусства и утилитарной пользы и наполняет эти темы социально-историческим смыслом^[16].

Композиция повести включает три части, три встречи и три «сценические площадки». Каждой части предпослан эпиграф, подчёркивающих их основную тему: 1) искусство и польза, 2) место поэта в мире: «царь» он или «раб», 3) «цена» поэта в обществе^[16]. Также Пушкин поднимает такие проблемы, как психология творчества, импровизация как творчество и пр.^[17]

Т. Пашаева считает импровизацию о Клеопатре своеобразной параллелью к судьбе Чарского и итальянского поэта. Также эта импровизация соотносится с идеями, высказанными в первой импровизации поэта-итальянца. По мысли Пашаевой, Клеопатра, подобно поэтам, является творцом своей жизни; так же, как они, она одновременно презирает толпу и нуждается в ней. Однако Клеопатра «обладая всеми поэтическими атрибутами, романтической душой... служит злу, потому что является дитём развращенного, обреченного на гибель общества»^[16].

Для Пушкина была важна творческая свобода, он не хотел зависеть от общественного одобрения. Его герои-поэты зависимы от мнения светского общества, а оно, в свою очередь, воспринимает их творчество как забаву, развлечение. Он если Чарскому неприятно играть такую роль, но производимое впечатление значимо для него, то простодушный итальянец не скрывает, что для него важен заработок, а к славе он равнодушен. К своему искусству Импровизатор относится как к ремеслу и использует его для заработка. Пашаева полагает, что оба эти поэта имеют автобиографические черты^[16]. Однако, как отмечает Р. Митчина, эти поэты принадлежат к разным социальным мирам. Чарский — аристократ, живущий в роскоши. Для него как для человека светское общество — родная среда обитания, однако оно чуждо ему как поэту. Итальянец беден и вынужден использовать свой талант, чтобы добыть пропитание. Но мир искусства объединяет этих поэтов^[17].

Также исследователь сопоставляет современное Пушкину общество с древнеримским и делает вывод, что они имеют сходные черты: бесцельность, развращённость, бесчувственность к поэзии и новым идеям. Клеопатра не сможет изменить древнеримское общество, а поэтический дар Импровизатора не затронет чувств светских господ, для них искусство останется лишь развлечением и не изменит их умы^[16].

В «Египетских ночах» Пушкин разрабатывает сразу две модные темы — ориентальную и итальянскую. Интерес к Древнему Египту, порождённый экспедицией Наполеона и открытиями Шампольона, ко времени написания повести начинал идти на убыль, тогда как Италия всё так же влекла взоры русских художников и поэтов, как и десятилетием прежде, когда она рисовалась Пушкину романтическим раем творческой свободы (см. строфу «Адриатические волны, О Брента! нет, увижу вас…» в 1-й главе «Евгения Онегина»).

В середине 1830-х годов русская и иностранная пресса пестрела публикациями об итальянских поэтах-импровизаторах, которые экспромтом декламировали сочинённые тут же стихотворения (и даже поэмы) на любую заданную тему. Характерно суждение Гегеля^[18]:

Интерес русской публики к этой теме всколыхнули выступления импровизатора Макса Лангеншварца^[19] в Москве и Петербурге в 1832 году. Организовать эти представления помогала «светская львица» Долли Фикельмон, которая, как известно из её дневника, за шесть лет до того внимала в Италии импровизациям знаменитого Томмазо Сгриччи на тему смерти Клеопатры. Возможно, именно рассказы Фикельмон об искусстве импровизаторов и навели Пушкина на мысль соединить эту модную тему с давно занимавшим его сюжетом о своенравной египетской царице^[20].

Непосредственным источником образа импровизатора в повести мог стать польский поэт Адам Мицкевич. Если верить молве, Пушкин был высокого мнения о его импровизациях, на которых и сам присутствовал^[21]. А. Ахматова даже «высказала предположение, что Пушкин, снижая своего импровизатора, взял реванш у Мицкевича за его резкие личные намёки, содержавшиеся в стихотворении „Русским друзьям“»^[22].

Популярные темы, предложенные публикой импровизатору

Основная тема повести — противоречивость положения творца в современном обществе — созвучна другим русским повестям первой половины 1830-х годов, как то: «Импровизатор» Владимира Одоевского (первая в России повесть на тему поэтического импровизаторства), «Живописец» Николая Полевого, «Портрет» Николая Гоголя^[4]. Неожиданное для окружающих преображение импровизатора в момент творчества сродни высокопоэтическим образам хрестоматийных пушкинских стихотворений «Пророк» и «Поэт».

Из отзывов современников поэта известно, как поражал их контраст между гениальностью сочинений и малопривлекательной внешностью их автора^[23], да и сам «потомок негров безобразный» сетовал друзьям на своё «арапское безобразие»^[24], в то же время не стесняясь «думать о красе ногтей». В повести как раз и выявляется драматизм двойной жизни художника — то общее, что при наружном контрасте их жизненных обстоятельств сближает аристократа Чарского с нищим бродягой-иностранцем^[25]:

Погружённые в «заботы суетного света», оба они по-разному подпадают под его влияние и в этом «хладном сне» уподобляются самым «ничтожным» из «детей ничтожных мира»: один отдаёт щедрую дань светским предрассудкам, другой погружён в «меркантильные расчёты»; но лишь до тех пор, пока не зазвучит «божественный глагол». В момент вдохновения и Чарский, и импровизатор — свободные творцы, слышащие «приближение бога». Нина Петрунина^[4]

На сюжет «Египетских ночей» был поставлен спектакль Московского Камерного театра под руководством Александра Таирова, а Сергей Прокофьев написал к этому спектаклю симфоническую сюиту^[26]. Адаптация сюжета «Египетских ночей» с Сергеем Юрским в роли импровизатора составляет основу телевизионного фильма Михаила Швейцера «Маленькие трагедии»^[27].

Одноимённый балет Антона Аренского (1900), а также постановки Михаила Фокина «Египетские ночи» (1908) и «Клеопатра» (1909) к пушкинской повести отношения не имеет — в его основу положена новелла Теофиля Готье^[28].