Домик в Коломне

Поэма создана в период Болдинской осени в октябре 1830 года (параллельно с «Повестями Белкина»)^[1]. Вероятно, замысел и первые наброски произведения возникли ещё в 1829 году^[2].

Сергей Фомичёв, изучая рукописный вариант произведения, пришёл к выводу, что изначально поэт писал не поэму, а стихотворение о судьбе александрийского стиха, которое, по его предположению, должно было стать вступлением к какому-то другому произведению. Но в итоге поэта заинтересовала работа над октавами, и этот интерес предопределил возникновение сюжета шуточной поэмы^[3].

В первой части поэмы Пушкин отвечает на критические отзывы Николая Надеждина о поэме «Полтава» («Вестник Европы») и Фаддея Булгарина о седьмой главе романа «Евгений Онегин». Последний был напечатан 22 марта 1830 года в «Северной пчеле»:

Итак, надежды наши исчезли! Мы думали, что автор „Руслана и Людмилы“ устремился на Кавказ, чтобы напитаться высокими чувствами поэзии, обогатиться новыми впечатлениями и в сладких песнях передать потомству великие подвиги русских современных героев. Мы думали, что великие события на Востоке, удивившие мир и стяжавшие России уважение всех просвещенных народов, возбудят гений наших поэтов — и мы ошиблись! Лиры знаменитые остались безмолвными, и в пустыне нашей поэзии появился опять Онегин, бледный, слабый...^[3][1]

Поэт полемически-пародийно переосмысливает наставление Булгарина воспеть войну на Кавказе, разворачивая описание труда стихотворца как метафору войны^[4] и затем с иронией обыгрывает упрёки критика в искажении смысла в угоду рифме и т. п.^[3]

В рукописи поэме был предпослан эпиграф из поэмы Овидия «Метаморфозы» (Modo vir, modo femina — «То мужчина, то женщина» — лат.). При публикации он был опущен, вероятно, чтобы сохранить неожиданность развязки^[1].

Впервые поэма опубликована 19 февраля 1833 года в альманахе «Новоселье» (стр. 109—125) с подписью А. Пушкин. При жизни поэта вошла во вторую часть издания 1835 года «Поэмы и повести Александра Пушкина» (стр. 163—181)^[2].

В первой публикации поэма состояла и 40 октав (в рукописи их было 56) и была датирована 1829 годом. Эту дату исследователи связывают как с возникновением замысла произведения, так и с войной как темой полемики с Булгариным. Поэт намеревался издать поэму анонимно, но затем отказался от этой идеи^[1].

Поэма была по достоинству оценена только после смерти поэта и вызвала множество подражаний^[1].

В первых восьми октавах поэт шутливо рассуждает о тонкостях стихосложения: он собирается написать поэму октавами и воспринимает это как литературный эксперимент, ради этого он готов не гнушаться глагольными рифмами.

В петербургском предместье Коломне в смиренной лачужке живёт старая вдова и с дочерью Парашей. Поэт говорит, что три дня назад был на том месте, и лачужки там уже нет, вместо неё стоит трёхэтажный дом. Глядя на этот дом, поэт с грустью вспомнил о прошлом и подумал, живы ли вдова и её дочь. Дочь была красивой и образованной, она читала Эмина, играла на гитаре и пела (в отступлении поэт рассуждает об унылости русских песен). Параша вела хозяйство в доме, на кухне ей помогала глухая стряпуха Фёкла. По воскресеньям мать с дочерью ходили в церковь Покрова на богослужение. Иногда туда же приходила богатая молодая графиня. Графиня была тщеславной и погружённой в себя, а Параша, которая рядом с ней казалась совсем бедной, была погружена в молитву. Однако поэт, глядевший на графиню, угадывал страдание за её надменностью. Параша была счастливее её и привлекала мужские взоры даже без дорогих нарядов.

Однажды в ночь перед Рождеством, заболев, умерла стряпуха. Через несколько дней после её похорон вдова позвала дочь и попросила её найти новую кухарку подешевле. Параша вернулась поздно и сказала, что привела кухарку. Девушку звали Маврой, и она была согласна работать за любую цену. Новая кухарка оказалась нерадивой: готовила плохо, шить не умела. Когда в воскресенье мать и дочь отправились в церковь, Мавруша осталась дома печь пирожные. В церкви вдова начала думать, вдруг кухарка собирается их обокрасть. Не вытерпев, вдова ушла со службы проверить, что делает кухарка. Вернувшись домой, она увидела, что кухарка бреется. От этого зрелища вдова упала в обморок, а кухарка с намыленной щекой убежала. Вернулась Параша, и мать рассказала ей об увиденном.

Параша закраснелась или нет,

Сказать вам не умею; но Маврушки

С тех пор как не было, — простыл и след!

В ответ на предполагаемые упрёки читателей относительно темы и их желание услышать хотя бы мораль истории поэт выдаёт мораль: «Кухарку даром нанимать опасно», другая мораль состоит в том, что не стоит мужчине рядиться в женское платье, потому что однажды придётся бриться, и тогда обман будет раскрыт^[5].

Пушкинист Сергей Фомичёв отмечает общие черты поэмы с «Повестями Белкина»: бытовой сюжет и декларированная автором установка на достоверность описанных событий. Анекдотический случай о проникновении в дом мужчины под видом кухарки появляется в поэме спонтанно, после шутливых рассуждений о творческой лаборатории поэта, перебивается авторскими отступлениями, бытовыми подробностями, описанием портрета и душевного состояния молодой графини. В финале автор обманывает читательские ожидания: история о кухарке обрывается, подробности отношений «Мавры» и Параши не раскрыты^[1].

В рассуждении об октавах Пушкин полемизирует с Павлом Катениным, который считал, что итальянскую октаву нельзя применить к русскому стиху без ущерба для смысла или формы. Пушкин принял этот вызов и преодолел все трудности, отмеченные Катениным. Использование октав ассоциировалось у современников Пушкина с поэмой Торквато Тассо «Освобожденный Иерусалим», где также возникает сюжет переодевания мужчины (Геракла) в женское платье^[1].

В качестве литературных источников поэмы исследователи называют поэму Байрона «Беппо» (1817)^[6], написанную октавами и имеющую схожий сюжет^[1][7]. Кроме того, поэма содержит множество реминисценций и отсылок к собственным произведениям^[1][8].

Октава в поэме приобретает разговорную форму, а ней часто встречаются анжабеманы, причём предложение иногда переносится не только на следующую строку, но и на следующую строфу. Строфа схожа с онегинской, но она короче, поэтому переходы в октаве более резкие, и рассказ получается динамичнее. Наличие в поэме одной семистишной строфы Фомичёв объясняет намеренной шалостью автора — замаскированная семистишная строфа и игра с чередованием женских и мужских рифм резонирует с сюжетом о незаконном проникновении мужчины в дом под женским обличьем^[1].

Пушкин использует пародию и в «передразнивании» критиков, которые сетовали, что Пушкин утратил талант, так и в снижении традиционно «высоких» тем («Бледная Диана / Глядела долго девушке в окно»)^[1].

• 1913 — немой фильм Петра Чардынина «Домик в Коломне»^[9].
• 1974 — фильм Льва Елагина «Домик в Коломне»^[10].

• 1922 — комическая опера «Мавра» Игоря Стравинского (либретто Бориса Кохно)^[11].