Эпиграф

Эпиграф как структурный элемент художественного текста обладает широким функционально-прагматическим потенциалом, который реализуется в процессе взаимодействия цитируемого фрагмента с новым текстовым целым. Современные исследователи сходятся во мнении о полифункциональности эпиграфа, выделяя среди множества его функций три основные, определяющие его природу: диалогизирующую, содержательную и обобщающую^[6].

Диалогизирующая функция признаётся универсальной и основополагающей. Эпиграф представляет собой «чужое слово», голос Другого, благодаря которому художественный текст получает возможность вступить в диалог, стать ответным высказыванием в цепи культурной коммуникации. Диалогические отношения между эпиграфом и следующим за ним текстом могут носить как эксплицитный, так и имплицитный характер, предполагая как отождествление, так и противопоставление семантике целостного художественного произведения. Сам факт выбора автором конкретного эпиграфа из множества возможных маркирует его фиксирование в системе координат индивидуально-авторской картины мира. Благодаря диалогизирующей функции эпиграф позволяет изменить перспективу повествования и осуществить взаимодействие различных точек зрения в тексте, создавая эффект полифонии. При этом авторская позиция далеко не всегда совпадает с оценками, выраженными в эпиграфе или принадлежащими персонажам, что порождает дополнительную смысловую напряжённость и глубину^[6].

Содержательная функция эпиграфа заключается в его способности отразить тему целостного художественного текста. Эпиграф, предпосланный произведению, формулирует или намечает ту тематическую доминанту, которая будет развиваться автором на всём протяжении повествования. Эта функция реализуется в нескольких направлениях. Во-первых, эпиграф может задавать ключевую тему, которая затем раскрывается и конкретизируется в тексте. Во-вторых, он способен выявлять концепцию, основную идею произведения, актуализируя его смысловую доминанту. В-третьих, эпиграф может нести содержательно-подтекстовую информацию, раскрывая скрытые смыслы и авторскую оценку изображаемого. Так, в романе Ф. С. Фицджеральда «Ночь нежна» эпиграф из «Оды соловью» Дж. Китса 

«И вот уже мы рядом. Ночь нежна. / Как здесь темно! / …И тот лишь свет, что в силах просочиться / Сквозь ставни леса и засовы сна» 

содержит развёрнутую метафору зыбкости границ между реальностью и вымыслом, которая становится ключом к пониманию всего художественного пространства романа^[6]. Обобщающая функция эпиграфа отражает универсальность выражаемых им смыслов. Эпиграф, будучи изъятым из своего первоначального контекста и помещённым в новое текстовое окружение, приобретает способность становиться обобщением, универсальной истиной, имеющей общереферентный характер и приложимой к целому ряду ситуаций. Эта функция тесно связана с интеллектуальной провокационностью эпиграфа: адресат художественного текста вынужден обратиться к первоначальному тексту-источнику, чтобы восстановить исходный контекст для адекватной интерпретации универсального смысла. Таким образом, эпиграф стимулирует познавательную деятельность читателя, побуждая его к расширению кругозора и углублённому пониманию как данного произведения, так и текстов, послуживших источниками эпиграфов. Примером реализации обобщающей функции может служить эпиграф к роману О. Хаксли «О дивный новый мир», взятый из работы Н. Бердяева:

Утопии оказались гораздо более осуществимыми, чем казалось раньше… Жизнь движется к утопиям.

Этот эпиграф не только задаёт вектор восприятия антиутопии, но и раскрывает саму природу её возникновения, со- и противопоставляя позицию писателя осмыслению современного мира другим мыслителем^[6].

Важной характеристикой эпиграфа является его способность создавать прецедентный фон и формировать лингвокультурные связи художественного текста. Как элемент интертекстуальности, эпиграф обеспечивает соотнесение данного произведения с предшествующими текстами и лингвокультурой в целом. Он вводит в художественный текст новые прецедентные феномены разноуровневой принадлежности, расширяя тем самым его смысловое пространство и культурный контекст. Эпиграф по своей сути представляет собой «текст в тексте», сохраняющий автономность, собственную область функционирования и отсылку к исходному тексту и его автору. Этому способствует его графическая и содержательная отчуждённость от основного текста, а также дистанцированность источника — временнáя, пространственная, социокультурная или персонологическая. Так, Т. Манн, предпослав своему роману «Доктор Фаустус» эпиграф из «Божественной комедии» Данте, не только устанавливает лингвокультурологические связи с этим текстом мирового значения, но и задаёт основные темы собственного произведения^[6].

В графическом оформлении функционально-прагматический потенциал эпиграфа может быть усилен использованием особых графических средств, в том числе иноязычного написания. В таких случаях эпиграф оказывается противопоставлен авторскому слову как текст, написанный на другом языке, что расширяет диапазон возможных смыслов и создаёт устойчивую адресацию к иной культуре. Диалог культур, осуществляемый посредством эпиграфа, становится в этом случае особенно очевидным и значимым для интерпретации художественного произведения^[6].

Таким образом, функционально-прагматический потенциал эпиграфа заключается в его способности поддерживать читательский интерес как к тексту, которому он предпослан, так и к другим текстам данного автора, а также к текстам — источникам эпиграфов. Выступая самостоятельным структурным элементом, эпиграф способен расширить микротему высказывания до её реализации на самых разных уровнях художественного текста — от характеристики одного персонажа до символического подтекста целостного произведения и даже ряда текстов конкретного писателя. Все функции эпиграфа, взятые в совокупности, способствуют реализации интертекстуальности и прецедентности художественного текста, придают ему лингвокультурологический статус, ставя в один ряд с другими текстами, знакомыми лингвокультурному сообществу. Эпиграф имеет общетекстовое значение, демонстрируя нелинейные диалектические взаимосвязи с текстом в целом, отражая его образную сущность, декларируя тематику и позволяя адресату корректно осуществить интерпретацию авторского замысла^[6].

В современной лингвистике эпиграф рассматривается не только как структурный элемент текста, но и как дискурсивный знак, функционирующий на пересечении различных типов дискурса. Дискурс при этом понимается как сложный коммуникативно-речевой процесс, включающий текст в неразрывной связи с ситуативным контекстом — совокупностью культурно-исторических, идеологических, социальных и психологических факторов, а также с системой коммуникативно-прагматических установок автора, взаимодействующего с адресатом. В отличие от текста, представляющего собой формальную конструкцию, дискурс является ментальным и коммуникативным процессом, результатом которого текст становится. Для понимания природы эпиграфа особое значение приобретает классификация В. И. Карасика, выделяющего два основных типа дискурса — персональный (личностно-ориентированный) и институциональный^[7].

Персональный дискурс подразделяется на бытовой (обиходный) и бытийный. Бытовое общение характеризуется спонтанностью, ситуативной зависимостью, субъективностью и часто нарушением строгой логики. Бытийный дискурс, к которому относятся эпиграфы, напротив, носит развёрнутый, предельно насыщенный смыслами характер, использует все формы речи на базе литературного языка, преимущественно монологичен и представлен произведениями художественной литературы, философскими и психологическими текстами. Бытийный дискурс может быть прямым и опосредованным. Прямой бытийный дискурс реализуется в двух формах: смысловой переход (логическое умозаключение, рассуждение) и смысловой прорыв (внезапное озарение, характерное для афоризмов). Композиционно-речевой формой смыслового перехода является рассуждение — вербальное выражение мыслей и чувств, назначением которого выступает определение неочевидных явлений, относящихся к внешнему или внутреннему миру человека^[8].

Институциональный дискурс представляет собой общение в заданных рамках статусно-ролевых отношений. Он определяется как специализированная клишированная разновидность общения между людьми, которые могут не знать друг друга, но должны взаимодействовать в соответствии с нормами данного социума. К видам институционального дискурса относятся политический, дипломатический, юридический, педагогический, религиозный, медицинский, деловой, научный, массово-информационный и другие. Исследуемый в ряде работ эпиграф в книгах массовой направленности относится к массово-информационному дискурсу, поскольку реализует намерение автора сообщить информацию широкому кругу читателей^[8].

Особый интерес представляет явление интерференции дискурсов — сложного процесса, происходящего в сознании человека и состоящего во взаимодействии включённого (эпиграф) и принимающего (основной текст) текстов. Эпиграф, будучи интертекстуальным фрагментом, репрезентирует определённый тип дискурса, и его дискурсивные свойства оказывают влияние на принимающий дискурс. Благодаря комбинированию различных дискурсов происходит «вплетение» новой социально-исторической ткани одного дискурса в социально-историческую ткань другого. В зависимости от дискурсивных параметров взаимодействующих текстов в процессе интерференции возникают три основных типа отношений. Унисонные отношения характеризуются сходством предметно-референтных ситуаций взаимодействующих текстов, когда когнитивный образ опирается на знания о предмете общения и предшествующий опыт. Диссонансные отношения возникают при несовместимых параметрах иерархических структур. Сопоставительные отношения появляются в результате сравнения принципиально разных предметно-референтных ситуаций. Результатом столкновения дискурсов становится возникновение новых скрытых смыслов: применение цитаты к новой ситуации приводит к тому, что языковая форма наполняется новым содержанием, играющим важную роль в интерпретации дискурса^[8].

Эпиграф не только предварительно сообщает о теме последующего текста, но и вводит когнитивную модель ситуации, активизируя знания человека о данной ситуации. Эта модель сравнивается с моделью, реализуемой в тексте. В зависимости от возникающих отношений между эпиграфом и текстом выделяются различные функции эпиграфа: создание противоречия, создание точки отсчёта, усиление смысла, частичная актуализация информации, генерализующая и импликативная функции. Тем самым дискурсивная дифференциация позволяет рассматривать эпиграф как сложный механизм взаимодействия различных типов дискурса, обогащающий смысловую структуру художественного произведения и углубляющий его интерпретацию^[8].

В современной лингвистике и теории литературы эпиграф рассматривается не просто как цитата, предпосланная тексту, но как особый коммуникативный знак, существующий в сложном смысловом поле, которое исследователи называют коммуникативным пространством произведения. Понятие «коммуникативное пространство» было введено филологом Б. М. Гаспаровым для обозначения той мысленно представляемой среды, того «духовного ландшафта», в который погружено любое высказывание и который необходим для его создания и интерпретации. Уникальным ориентиром на этой «духовной картине местности» и является эпиграф, который одновременно и создаёт коммуникативное пространство для конкретного произведения, и сам определяется этим пространством^[9].

Сущность эпиграфа как знака раскрывается не в его изолированном существовании, а исключительно в процессе функционирования — то есть в момент включения в структуру генетически чужого для него текста. Именно вхождение в новое текстовое целое актуализирует те смыслы, которые в изолированном виде остаются лишь потенциальными. Известны случаи, когда эпиграф некоторое время существовал самостоятельно, без сопровождающего текста — например, замысел «Арапа Петра Великого» А. С. Пушкина. Такие примеры демонстрируют потенциальную природу эпиграфа: его функциональная направленность, хотя и не реализована в завершённом произведении, уже присутствует в свёрнутом виде в сознании автора, в его творческих замыслах, ожидая своего часа для включения в будущее коммуникативное пространство^[10].

Универсальной функцией эпиграфа как в художественных, так и в нехудожественных произведениях является диалогизирующая функция. Эпиграф представляет собой один из способов преодоления монологичности текста, введения в него иной, неавторской точки зрения. Благодаря эпиграфу автор вступает в диалог с предшествующей культурной традицией, с другим творческим сознанием или с целым пластом культурной памяти, и этот диалог разворачивается именно в коммуникативном пространстве, создаваемом на пересечении двух текстов — текста-источника и нового произведения. Диалогические отношения между эпиграфом и следующим за ним текстом могут быть выражены явно (эксплицитно) или скрыто (имплицитно). Примером эксплицитного диалога служит стихотворение М. Дудина «Ты — половина памяти моей» с эпиграфом из О. Берггольц «Не может быть, чтоб жили мы напрасно»: поэт прямо повторяет и развивает строки предшественницы: «Я, повторяя, присягаю ей: Не может быть, чтоб жили мы напрасно». Однако даже в тех случаях, когда в тексте нет явных языковых показателей диалога, сам факт выбора конкретного эпиграфа из множества возможных свидетельствует о его включении в систему авторского мышления, и отсутствие формальных признаков диалога становится значимым текстовым нулём, который читатель должен распознать в общем коммуникативном пространстве произведения^[10].

В коммуникативном пространстве эпиграф реализует сложный комплекс функций, которые могут быть сведены к двум основным: информативной и формоопределяющей. Информация, вводимая эпиграфом, имеет двойственную природу. С одной стороны, это информация об авторе, его литературных вкусах, круге чтения и коммуникативном намерении. Субъектная информация возникает уже в момент выбора эпиграфа, но окончательно формируется лишь в процессе его функционирования в системе «эпиграф — текст». Так, знание о том, что молодой А. Блок часто использовал эпиграфы из произведений А. Фета и Вл. Соловьёва, позволяет сделать предположения о его литературной ориентации, однако подлинное выявление авторской интенции возможно только при анализе законченного произведения, которое уточняет, что именно было существенно для Блока в цитируемом фрагменте и как распределены авторские акценты. С другой стороны, эпиграф несёт информацию о самом тексте, следующем за ним, — его теме, идее, скрытых смыслах, и эта информация всегда дана в перспективе, как прогноз, который будет подтверждён или скорректирован последующим чтением^[10].

В процессе художественной коммуникации функции эпиграфа по-разному проявляются для автора (адресанта) и для читателя (адресата). Для автора эпиграф выступает как средство формирования способа сообщения некоторого содержания, для читателя же эпиграф становится тем «квантом информации», который приводит в движение его тезаурус, активизирует культурную память и организует восприятие и понимание текста. Идеальным для художественной коммуникации было бы полное совпадение информации, заложенной автором, с той, которую воспринимает читатель, однако в реальности этого не происходит: далеко не все авторские интенции оказываются доступны адресату, и, напротив, читатель может осмысливать как значимые такие детали, которые не были существенны для автора. Эта асимметрия особенно заметна при восприятии эпиграфов из отдалённых исторических эпох, когда культурный контекст, хорошо знакомый современникам автора, становится достоянием лишь узких специалистов^[10].

Особенно отчётливо свойства эпиграфа как элемента коммуникативного пространства проявляются при различении двух его типов: автономных и метонимических эпиграфов. Разграничение связано с двойственной природой эпиграфа: будучи в диахронии (исторической перспективе) фрагментом некоторого текста-источника, в синхронии (в актуальном состоянии) он выступает как компонент нового произведения. В зависимости от того, какие связи — структурные или генетические — актуализируются в акте художественной коммуникации, эпиграф может восприниматься либо как автосемантичный, самодостаточный знак, смысл которого исчерпывается его собственным содержанием, либо как синсемантичный знак, требующий обязательного обращения к тексту-источнику для полноты понимания. В первом случае коммуникативное пространство сужается до границ конкретного произведения, во втором — расширяется до масштабов всего предшествующего культурного развития^[10].

Эпиграф предстаёт как сложный коммуникативный механизм, который, будучи помещённым в сильную позицию текста, организует его взаимодействие с культурной традицией и с читательским восприятием. Обладая некоторым «изначальным потенциалом связей», он запускает процесс порождения новых смыслов, который развивается по принципу цепной реакции, вовлекая в произведение различные слои из фонда культурной памяти^[10].

Встречаются автоэпиграфы — цитаты, принадлежащие автору самого сочинения; такие автоэпиграфы могут быть подлинными (взятыми из более раннего сочинения того же автора) или мнимыми (сочинёнными одновременно с основным текстом). Иногда аналог эпиграфа помещается не перед, а после произведения. Общепринятого названия у такой цитаты нет. Писатель Юрий Нестеренко предложил называть её «ипограф» (от греч. υπό — «под»). Иногда в позиции эпиграфа употребляется не цитата, а какой-то иной короткий текстовый фрагмент (например, указание на то или иное историческое событие), — такой квазиэпиграф близок к подзаголовку.