Предпочтение нулевого риска

Историческим предвестником предпочтения нулевого риска считается парадокс Алле, сформулированный французским экономистом Морисом Алле в 1953 году. Алле предложил серию выборов между лотереями. Большинство испытуемых выбирали гарантированный выигрыш, даже если другая лотерея в среднем приносила больше — но в ней оставался небольшой риск остаться ни с чем. Это нарушало аксиому независимости теории ожидаемой полезности. Парадокс Алле стал одним из главных стимулов к разработке теории перспектив^[3].

В 1979 году Канеман и Тверски опубликовали теорию перспектив, в которой ввели понятие эффекта определённости: люди переоценивают исходы, воспринимаемые как достоверные (вероятность = 1), по сравнению с исходами, имеющими высокую, но не равную единице вероятность. В частности, переход вероятности с 99 % до 100 % психологически весомее, чем переход с 10 % до 11 %. Это положение объясняет, почему полное устранение риска (достижение вероятности 0 для неблагоприятного исхода) ценится непропорционально высоко^[2].

Термин zero-risk bias и его первый систематический эмпирический анализ связаны с работой В. Вискузи, В. Магата и Д. Хьюбера, опубликованной в RAND Journal of Economics в 1987 году. Исследователи опросили более 1500 потребителей о готовности платить за снижение рисков, связанных с использованием бытовых химических средств (инсектицидов и средства для чистки унитазов)^[4].

Было обнаружено, что потребители готовы заплатить до трёх раз больше за снижение риска побочных эффектов с 5 из 15 000 до 0 из 15 000, чем за эквивалентное по абсолютной величине снижение с 15 из 15 000 до 10 из 15 000. Это явление получило название премия за определённость (англ. certainty premium)^[5].

Вискузи и коллеги также выявили эффект референтного риска: увеличение риска оценивалось гораздо выше, чем эквивалентное по величине снижение^[6].

Джонатан Барон, Раджив Говда и Говард Кунретер расширили область исследования, проведя опрос среди 60 руководителей нефтяных и химических компаний, 57 экономистов, 94 экологов, 29 экспертов по опасным отходам, 89 судей и 104 законодателей^[7].

Испытуемым предлагались три варианта очистки двух опасных участков: участок X вызывал 8 случаев рака в год, участок Y — 4 случая. Два варианта снижали суммарное число случаев на 6, а третий — на 5, но полностью устранял риск на участке Y. Несмотря на то, что третий вариант был наихудшим по общему снижению риска, 42 % респондентов не назвали его наихудшим, а 11 % оценили его как наилучший^[8].

В 2017 году Элизабет Шнайдер, Бернхард Штрайхер, Ева Лермер, Райнер Закс и Дитер Фрай опубликовали исследование в Zeitschrift für Psychologie, в котором проверили устойчивость предпочтения нулевого риска при разных форматах заданий, типах решений и областях принятия решения^[9].

Результаты показали, что предпочтение нулевого риска воспроизводимо, но высокочувствительно к контексту. В абстрактных задачах оно проявлялось чаще, чем в конкретных. В сфере здравоохранения предпочтение нулевого риска было менее выражено, поскольку на решения влияло понятие справедливости. В игровых задачах (урны с шарами), напротив, стратегия полного устранения риска на одном объекте могла быть рациональной. Авторы заключили, что предпочтение нулевого риска — это состояние, а не устойчивая черта личности, и оно зависит от характеристик задачи^[9]. Согласно более поздним обзорам, выраженность искажения варьируется от 11 % до 89 % в зависимости от метода исследования^[10].

М. Рауэ и Э. Шнайдер (2019) рассмотрели предпочтение нулевого риска в контексте восприятия безопасности и «выученной беспечности» (learned carelessness) — человек многократно рискует без негативных последствий, из-за чего снижается восприятие риска^[11].

Основной механизм предпочтения нулевого риска — переоценка исходов, воспринимаемых как достоверные. Согласно теории перспектив, данный феномен объясняется особенностями весовой функции вероятностей: она придаёт завышенный вес высоким вероятностям, а особенно сильно — переходу от состояния «почти достоверно» к «достоверно». Когда риск падает до нуля, человек получает не просто количественное улучшение, а качественный переход, что даёт ощущение завершённости и контроля^[2][5].

Теория перспектив также постулирует неприятие потерь (англ. loss aversion): потери субъективно значат больше, чем эквивалентные выигрыши. Полное устранение риска означает устранение возможности потери, что может быть психологически ценнее, чем большее, но частичное снижение вероятности потери^[2].

Й. Роттенштрейх и К. Сю (2001) показали, что эмоционально насыщенные исходы (англ. affect-rich) приводят к более выраженному завышению малых вероятностей и более выраженному занижению больших вероятностей по сравнению с эмоционально нейтральными исходами (англ. affect-poor)^[12]. Это означает, что для эмоционально заряженных рисков (например, терроризм, онкология) тяга к полному устранению ещё сильнее.

Г. Лёвенштейн и коллеги (2001) предложили гипотезу «риск как чувство» (англ. risk-as-feelings), согласно которой в условиях неопределённости эмоциональные сигналы могут доминировать над когнитивной оценкой вероятностей^[13].

Когда риск полностью устраняют, используют простую бинарную эвристику: не приходится сравнивать статистику, взвешивать вероятности или учитывать упущенные выгоды — решение сводится к выбору «есть риск/нет риска». Это снижает когнитивную нагрузку и упрощает принятие решения^[11].

Нулевая точка служит естественным референтным ориентиром. Человеку проще понять «риск равен нулю», чем «риск снижен на 5 единиц из 10 000». Ноль — единственный ориентир, не требующий контекста, в то время как сравнительная оценка частичных снижений требует понимания масштаба^[14].

В Соединённых Штатах предпочтение нулевого риска прямо закреплено в ряде нормативных актов. Наиболее известный пример — поправка Делани (англ. Delaney Clause), принятая в 1958 году как поправка к Закону о пищевых продуктах, лекарствах и косметических средствах. Поправка запрещает использование любых пищевых добавок, вызывающих онкологию у человека или животных, в любом количестве — то есть устанавливает стандарт «нулевого риска» для канцерогенов в пищевых продуктах^[15].

С развитием технологий аналитической химии удалось обнаруживать исчезающе малые количества веществ, что превратило формальный стандарт «нулевого риска» в практически нереализуемое требование^[16].

Программа Superfund, нацеленная на очистку участков с опасными отходами, иллюстрирует эффект предпочтения нулевого риска. Согласно расчётам, затраты на спасение одной статистической жизни существенно зависят от уровня опасности участка: для наиболее загрязнённых территорий они составляют около 340 000 долларов, а для наименее опасных — до 77 млрд долларов. При этом средства, направленные на программы по снижению концентрации радона, могли бы обеспечить спасение примерно в 250 000 раз большего числа жизней при сопоставимых расходах^[17].

Предпочтение нулевого риска проявляется в нежелании населения принимать вакцины, имеющие даже минимальный риск побочных эффектов, несмотря на несравнимо больший риск от инфекционных заболеваний^[18]. Аналогичный механизм наблюдается при отказе от скрининговых программ, имеющих ложноположительные результаты.

Во время пандемии COVID-19 предпочтение нулевого риска находило выражение в накопительном поведении граждан (англ. hoarding) — например, массовой скупке туалетной бумаги для полного устранения риска дефицита, несмотря на нулевое влияние этого действия на вероятность инфицирования^[19].

В финансовой сфере предпочтение нулевого риска проявляется в склонности платить непропорционально высокую премию за страхование или расширенные гарантии на бытовую технику и электронику, даже если ожидаемая ценность такой гарантии отрицательна. Инвесторы также могут предпочитать активы с «гарантированным» нулевым риском потери капитала, игнорируя инфляционный риск и альтернативные издержки^[20][21].

Маркетинговые кампании часто эксплуатируют предпочтение нулевого риска, используя маркировки «без химикатов», «ноль калорий», «100% натурально» или «без риска». Потребители готовы платить больше за продукты с такими этикетками, даже если альтернативы с минимальным остаточным риском предлагают что-то более ценное^[5].

Исследование И. Шнайдер и коллег (2017) показало, что предпочтение нулевого риска не является универсальной и устойчивой характеристикой личности. Его выраженность зависит от абстрактности задачи, области решения и уместности варианта нулевого риска. В конкретных задачах, затрагивающих здоровье людей, на решения влияют факторы справедливости и этики, что снижает проявление искажения^[10].

Некоторые исследователи указывают, что предпочтение нулевого риска не всегда иррационально. Полное устранение риска может иметь самостоятельную пользу: оно снижает тревожность, упрощает дальнейшие решения и устраняет необходимость мониторинга остаточного риска. В данном случае дополнительная плата за гарантированную определённость обусловлена реальной психологической пользой — снятием напряжения, — а не является лишь следствием ошибки в оценке рисков^[22].

Недавнее исследование И. Инчекара-Хафалир и М. Штехера (2021) поставило под сомнение традиционную интерпретацию парадокса Алле. Авторы различают эффект определённости и эффект нуля (англ. zero effect) — неприятие нулевого исхода. Их эксперименты показали, что эффект нуля статистически значим, тогда как доказательства эффекта определённости слабы или отсутствуют^[23].