Историческая травма

Понятие коллективной травмы акцентирует внимание на психологических реакциях, возникающих в ответ на травматическое событие, затрагивающее всё общество. Согласно определению израильского психолога Гилада Хиршбергера (ивр. ‏גלעד הירשברגר‏‎), коллективная травма не сводится к историческому факту или воспоминанию о трагическом событии, но представляет собой репрезентацию трагедии в коллективной памяти группы, включая постоянную реконструкцию травмы в попытке её осмысления^[2][3][4].

Немецкий исследователь Урсула Кёниг (нем. König U.) предложила дифференциацию двух уровней коллективной травмы:

• уровень группы идентичности — травматизация различных социальных групп, где различные маркёры идентичности могут пересекаться.
• общественный уровень — травматизация на уровне государства или транснациональных сообществ, воздействующая на общественную структуру и отношения внутри и между сообществами^[5].

В соответствии с этой классификацией, травматические переживания большого числа людей становятся коллективными только тогда, когда они начинают играть ключевую роль в формировании идентичности в общественном пространстве и/или становятся основой для самоопределения^[5].

Американский социолог Кай Эриксон (англ. Kai Erikson) стал одним из первых исследователей, задокументировавших феномен коллективной травмы в работе «Everything in Its Path» (1978), где анализировались последствия катастрофического наводнения в Западной Вирджинии в 1972 году. Его исследование показало, как катастрофа не только нанесла индивидуальные психологические травмы, но и разрушила социальные связи, создав специфический «коллективный травматический синдром»^[6].

Значительный вклад в разработку концепции исторической травмы внесла Мария Йеллоу Хорс Брейв Харт (англ. Maria Yellow Horse Brave Heart), которая в 1980-х годах изучала последствия колонизации среди сообществ Лакота. Её сравнительный анализ психологических последствий Холокоста и исторического опыта коренных народов Америки выявил сходные паттерны межпоколенческой передачи травмы^[7].

Сторонники концепции выделяют различные механизмы проявления коллективной травмы: психологические и поведенческие проявления (злоупотребление психоактивными веществами — как способ совладания с болью); самодеструктивное поведение, включая суицидальные мысли и действия; депрессивные и тревожные расстройства; нарушения эмоциональной регуляции; низкая самооценка и проблемы с идентичностью^[7][5][4].

Социальные последствия: циклы насилия и жестокого обращения; трудности в установлении здоровых отношений; сохранение паттернов межпоколенческого травматического опыта^[4][5][6].

Травма, полученная группой людей, может рассматриваться как разновидность травмы, передающейся из поколения в поколение. В качестве примеров можно привести случаи, когда паттерны отцовского отказа от детей повторяются в трёх поколениях подряд или когда жестокое обращение в семьях продолжается из поколения в поколение^[8][9][7].

Исследователи выделяют три взаимосвязанных компонента коллективной травмы:

• коллективные нарративы — истории и воспоминания, разделяемые группой;
• коллективные эмоции — общие эмоциональные реакции и аффективные состояния;
• коллективные ментальные модели — разделяемые нормы, ценности и способы восприятия реальности^[5].

Эти составляющие образуют комплексную систему, которая непрерывно воссоздаётся и видоизменяется в коллективном сознании группы, воздействуя на её самоощущение и социальные обычаи.

Концепция исторической травмы имеет важное значение для понимания долгосрочных последствий после таких событий, как войны, геноцид, массовые репрессии, насильственная ассимиляция и другие формы коллективного насилия. Она позволяет анализировать, как исторический опыт продолжает влиять на современное состояние общества, формируя специфические социальные и психологические проблемы в группах, переживших травматические события^[7][5][2][4].

Концепция исторической травмы была впервые разработана Марией Йеллоу Хорс Брейв Харт в 1980-х годах в ходе работы с сообществами Лакота. Её исследования были сосредоточены на изучении психологических и эмоциональных последствий колонизации, насильственного переселения, ассимиляции и системы школ-интернатов для коренных американцев, проявляющихся в поколениях народа Лакота. В статье «Wakiksuyapi: Carrying the Historical Trauma of the Lakota» (2000) Брейв Харт провела сравнительный анализ проявлений исторической травмы у выживших в Холокосте и коренных народов Америки, показав схожесть симптоматики при различной этиологии травматических событий^[7].

Методологические ограничения исследований исторической травмы включают:

• индивидуальный характер переживания травмы;
• эпистемологическую проблему реконструкции исторического опыта;
• необходимость между травмой как событием и её репрезентацией.

Нарративный подход к исторической травме обеспечивает концептуальную ясность и открывает возможности для научного изучения взаимосвязи между травмой и современным состоянием здоровья через анализ репрезентаций исторических травм в индивидуальных и коллективных повествованиях. Этот метод позволяет анализировать историческую травму как общественное повествование, которое не только обладает силой воздействия, но и способно объединять людей^[8].

Коллективные травмы затрагивают общества на различных уровнях организации — от отдельных социальных групп до целых наций и транснациональных сообществ. Травматические события, пережитые обществом, способны вызывать глубинные изменения в коллективном сознании, трансформируя культурные паттерны и провоцируя массовые поведенческие реакции^[10][11].

Коллективные травмы играют ключевую роль в формировании групповой идентичности. Пример с экипажем подводной лодки USS Puffer во время Второй мировой войны демонстрирует, как пережитый совместно травматический опыт создаёт прочные групповые связи, исключающие последующую интеграцию новых членов^[2][8].

Международные исследования демонстрируют прямую связь между эмоциональным состоянием матери и развитием нервной системы ребёнка. Исследование, проведённое после Шестидневной войны в Израиле (1967), выявило статистически значимое увеличение случаев шизофрении у детей, чьи матери находились на стадии беременности во время военных действий. Этот факт подтверждает, что коллективные потрясения на уровне общества непосредственно отражаются на индивидуальных нейробиологических системах, а травма проявляется на клеточном уровне^[12][13][9].

Коллективная травма отличается от индивидуальной тем, что её память сохраняется за пределами жизни непосредственных свидетелей событий и реконструируется членами группы, которые могут быть отделены от травматических событий временем и пространством. Коллективная память о травме включает не только воспроизведение событий, но и их постоянную реинтерпретацию в попытке осмысления трагедии^[4].

Историческая травма, обусловленная наследием рабства, продолжает оказывать влияние на афроамериканское сообщество. После Прокламации об освобождении 1863 года афроамериканцы столкнулись с дискриминационными «Чёрными кодексами», системной бедностью, эксплуатационной системой издольщины, деятельностью Ку-клукс-клана, линчеваниями и сопротивлением движению за гражданские права^[14][15].

Статистика свидетельствует о сохранении последствий исторической травмы:

• повышенные уровни бедности и ограниченный доступ к качественному здравоохранению;
• диспропорции в психическом здоровье и распространённость стрессовых расстройств;
• неравенство в оплате труда и ограниченные карьерные возможности;
• высокие показатели насилия и злоупотребления психоактивными веществами^[14][15].

Концепция исторической травмы коренных народов (Indigenous Historical Trauma) была введена Марией Йеллоу Хорс Брейв Харт в 1980-х годах для характеристики психосоциального наследия европейской колонизации. Данный концепт позволяет объяснить психологические феномены и эмоциональные состояния, наблюдаемые среди коренного населения^[16][17].

Систематический обзор исследований Мичиганского университета (2019) подтвердил связь между исторической травмой и неблагоприятными исходами для здоровья у коренных народов США и Канады. Ключевым примером институциональной травматизации стали школы-интернаты для индейцев, созданные в XIX веке с целью аккультурации. Как отмечал идеолог этой системы Ричард Генри Пратт (англ. Richard Henry Pratt), целью было «убить индейца в ребёнке, чтобы спасти человека»^[18][19][20]. Практики включали:

• насильственное отрезание волос;
• запрет на использование родных языков;
• принудительную трудовую эксплуатацию;
• физическое и сексуальное насилие^[21].

Научные исследования демонстрируют связь между опытом школ-интернатов и развитием депрессии, тревожных расстройств и посттравматического стресса. Потомки выживших в интернатах продолжают нести тяжесть исторической травмы, что проявляется в межпоколенческих паттернах злоупотребления психоактивными веществами, насилия и суицидального поведения^[16][15].

Еврейская диаспора исторически подвергалась систематическим преследованиям, среди которых Холокост (1933—1945) представляет наиболее масштабный пример коллективного страдания. Уничтожение шести миллионов евреев нацистским режимом оставило глубокий след в коллективной памяти сообщества.

Мемориальные практики (музеи, сохранение концентрационных лагерей как Аушвиц) служат постоянным напоминанием о травматическом опыте^[22][23].

Историческая травма проявляется через комплекс психологических и социальных последствий, включая:

• злоупотребление психоактивными веществами и алкоголизм;
• психических расстройств;
• внутрисемейное насилие;
• суицидальное поведение^[18].

В сообществах коренных народов Америки высокие показатели алкоголизма и суицидов напрямую коррелируют с насилием, жестоким обращением и потерей культурной идентичности в школах-интернатах. Как отмечают исследователи, «травмы, нанесённые индейскими школами-интернатами, продолжаются и сохраняются», затрагивая поколения, не имевшие прямого опыта обучения в этих учреждениях^[19].

Правительства Австралии и Канады официально принесли извинения за создание системы школ-интернатов. Доклад «Bringing Them Home» (Австралия) и Комиссия по установлению истины и примирению (Канада) документируют опыт, последствия и влияние государственных школ-интернатов на коренные сообщества, а также связь между исторической травмой колонизации и современными экономическими и медицинскими диспропорциями^[24].

Согласно наблюдениям Томаса Хюбля (нем. Thomas Hübl), коллективные травмы:

• искажают социальные истории;
• разрывают национальные идентичности;
• препятствуют развитию институтов и сообществ;
• влияют на ценности, верования и культурные практики.

Как и индивидуальная травма нарушает психологическое развитие ребёнка, исторические травмы воздействуют на все уровни социальной организации^[18].

Исследования И. Коуна (англ. Cohn Ilana G.) и Н. Моррисон (англ. Morrison Natalie M.) выявили конструктивные последствия межпоколенческой передачи травмы: внуки жертв Холокоста демонстрируют повышенную мотивацию к сохранению семейных нарративов и активную гражданскую позицию. Данный феномен представляет значительный потенциал для мобилизации сообществ и продвижения позитивных социальных изменений^[23].

Коллективные травмы на социальном уровне приводят к широкому спектру психических расстройств:

• посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР);
• симптомы повторного переживания травмы, избегания и эмоционального онемения;
• развитие алекситимии как следствия эмоциональной блокады;
• другие психические нарушения;
• сниженная самооценка у детей переживших Холокост;
• повышенные уровни тревоги и депрессии в сообществах коренных народов;
• трансгенерационная передача через эпигенетические механизмы и культурную травму^[25][26].

Эмпирические исследования подтверждают, что последствия коллективной травмы сохраняются на протяжении минимум двух поколений, проявляясь как психологически, так и соматически^[25].

Культурная травма представляет собой макросоциальную форму коллективной травмы, характеризующуюся глубоким повреждением культурной идентичности и социальных структур. Этот феномен можно наблюдать как на уровне отдельных людей, так и на уровне групп и общества в целом. При этом его психологические последствия усиливаются под влиянием семейных динамик и геополитических факторов^[27].

Холокост служит классическим примером культурной травмы, где выжившие и их потомки демонстрируют устойчивые нарушения психосоциального функционирования. Исследования, проведённые среди беженцев и мигрантов, демонстрируют, что культурная травма может передаваться от поколения к поколению через семейные истории и установки^[28].

Катастрофические события в Шри-Ланке (гражданская война и цунами 2004 года) инициировали глубинные трансформации социальной структуры:

• нарушение традиционных семейных отношений;
• разрушение общественного доверия;
• изменение практик детского воспитания;
• формирование культуры зависимости и пассивности^[28].

В коллективистском обществе эти изменения привели к пересмотру культурной идентичности и возникновению устойчивой атмосферы недоверия и подозрительности.

Терапия исторической травмы требует комплексного подхода, направленного на восстановление связи с культурным наследием, ценностными ориентациями и позитивной идентичностью. Ключевые элементы включают:

• индивидуальное консультирование и психотерапию;
• духовные практики;
• встречи и мероприятия для коллективов и сообществ;
• возрождение утраченных культурных традиций^[29].

Учитывая коллективную природу исторической травмы, эффективное лечение должно выходить за рамки индивидуальной психотерапии и включать:

• ревитализацию культурных традиций;
• создание поддерживающих социальных связей;
• разработку программ, прерывающих межпоколенческую передачу травмы;
• учёт специфики уязвимых и маргинализированных групп^[30].

Особое внимание уделяется расово-этнической социализации — процессу формирования этнической идентичности через усвоение поведенческих паттернов, ценностей и установок.

Примеры успешных проектов по преодолению коллективной травмы включают:

• комиссию правды и примирения в Южной Африке;
• мемориалы (Национальный мемориал и музей 11 сентября);
• комьюнити-арт проекты (Мемориальное одеяло СПИДа)^[31][32][33].

Терапевт Прентис Хемфилл (англ. Prentis Hemphill) отмечал, что угнетение — это социально обусловленный процесс, в ходе которого травма распределяется таким образом, что возможности для восстановления здоровья оказываются ограниченными. Паркер Шнайдер (англ. Parker Schneider) акцентировал внимание на проблеме, связанной с постоянными травмами, которые мешают обеспечить безопасность — основу для восстановления^[34].

Современные теоретики (в частности, Томас Хюбль) обосновывают необходимость интеграции научного и трансперсонального подходов. В данной парадигме исцеление трактуется как процесс восстановления целостности индивида, ключевыми элементами которой выступают личная агентность (свобода выбора), самоуважение, соматическое и психическое здоровье, а также чувство связности с собой, социальным окружением и миром в целом. Эта связность рассматривается как фундаментальное условие психологического благополучия и полноценного функционирования личности.

С точки зрения Хюбля, травма представляет собой не просто отдельное событие, а разрыв этих базовых связей. В связи с этим, для преодоления последствий коллективных травм на уровне общества требуются системные изменения, включающие диагностику таких разрывов в социальных структурах и создание специализированной поддержки для профессионалов, работающих с травмированными сообществами^[18].