Семибоярщина

Смутное время начала XVII века стало следствием глубокого политического, социального и экономического кризиса Московского государства, разразившегося после пресечения династии Рюриковичей. Правление Василия Шуйского (1606—1610) проходило в условиях не прекращавшейся вооружённой борьбы: страну раздирали крестьянские волнения, казачьи выступления и иностранная интервенция. На западных рубежах польский король Сигизмунд III с сентября 1609 года осаждал Смоленск, а в подмосковном Тушине стоял лагерь Лжедмитрия II. После разгромного поражения московских войск при Клушине 24 июня 1610 года путь на столицу для польского коронного гетмана Станислава Жолкевского оказался открытым^[4].

Клушинская катастрофа окончательно подорвала авторитет Шуйского. Уже в начале июля 1610 года часть дворянства во главе с Захарием Ляпуновым открыто потребовала от царя отречения. 17 июля 1610 года Василий Шуйский был насильно пострижен в монахи и низложен с престола^[1]. Власть перешла к Боярской думе, которой предстояло «беречь» московский престол до избрания нового монарха. Вскоре неполным Земским собором при активном участии боярской комиссии было принято решение об избрании на московский трон польского королевича Владислава^[5].

Боярская комиссия, принявшая власть в июле 1610 года, не была явлением исключительным для политической жизни Московского государства. Практика назначения «семичисленных» боярских комиссий для управления столицей в отсутствие государя насчитывала к тому времени не менее шести десятилетий^[6]. В 1547 году, отправляясь в Казанский поход, Иван IV оставил в Москве своего двоюродного брата кн. Владимира Андреевича Старицкого и четырёх бояр. В последующих походах 1549 и 1553—1559 годов число оставляемых бояр колебалось от пяти до семи — причём семеро оставались в столице в 1553, 1556 и 1559 годах. Примечательно, что уже в 1565 году в комиссии вновь состояли семеро^[7].

По наблюдению В. А. Ананьева, сакральное число семь имело в православной традиции глубокие символические корни: семь дней творения, семь церковных таинств, семь Апостольских церквей — что в условиях теократически окрашенного политического дискурса Русского государства придавало этому числу особый авторитет^[8]. В 1585 году, когда царь Фёдор Иванович ездил на богомолье в Троице-Сергиеву лавру, в Москве было оставлено семь бояр; в 1598 году столько же бояр оставалось при выступлении Бориса Годунова в серпуховский поход. Наконец, весной 1607 года царь Василий Шуйский, отправившись на Тулу против Болотникова, оставил в столице семь бояр под началом своего брата, князя Дмитрия Ивановича Шуйского^[9]. Практика создания боярской комиссии из семи человек, таким образом, прочно укоренилась к 1610 году: за предшествующие шесть десятилетий подобные комиссии возникали не менее одиннадцати раз^[10].

Традиция боярских комиссий была продолжена и в XVII веке. По данным Григория Котошихина, в 1660-е годы при выезде государя из Москвы в неё входили один боярин, два окольничих, два думных дворянина и один думный дьяк — всего семь человек^[11]. Различие Семибоярщины 1610 года от предшествующих комиссий состояло в том, что она была образована не волей государя, а после его насильственного устранения с престола — что принципиально меняло характер её власти и полномочий.

17 июля 1610 года, сразу после низложения Василия Шуйского, Боярская дума приняла на себя функции верховной власти. Грамоты о случившемся были немедленно разосланы по городам, причём в их текстах содержался призыв «против вора и литовских людей стояти всем заодин, чтобы государство Московское Польские и Литовские люди до конца не разорили»^[12]. Это свидетельствует о том, что образование Семибоярщины само по себе не предопределяло пропольскую ориентацию её членов.

Состав комиссии определился из наиболее родовитых бояр Боярской думы. Первым среди них по местнической иерархии стоял кн. Фёдор Иванович Мстиславский — потомок Гедиминовичей и крупнейший землевладелец своего времени, за которым по Земляному списку числилось 32 606 четвертей земли^[13]. Он же председательствовал в комиссии, сохраняя этот ранг на протяжении всего её существования. Второй по значимости фигурой был кн. Василий Васильевич Голицын, которого часть источников называла среди вероятных претендентов на московский трон.

Источниковедческая реконструкция состава Семибоярщины сопряжена с определёнными трудностями: подавляющее большинство нарративных памятников эпохи обходит её существование молчанием или упоминает мимоходом. Единственный источник, обстоятельно говорящий о «седьмочисленных боярах», — это Хронограф редакции 1617—1618 годов, утверждающий, что после свержения Шуйского «прияша власть государства Руского седмь Московских бояринов»^[14]. По объяснению В. А. Ананьева, молчание остальных источников объясняется особенностями политического дискурса Московского царства, постулировавшего нераздельность понятий «государство» и «государь»: правление многих без государя не вписывалось в принятые литературные модели и потому попросту не фиксировалось^[15].

Узнав о свержении Шуйского, гетман Станислав Жолкевский двинулся с войском к Москве. Ход переговоров с ним во многом определялся тем, что планы избрания польского королевича на московский престол имели к тому моменту уже определённую традицию: московская сторона предлагала кандидатуру Владислава ещё в феврале 1610 года в договоре тушинских бояр с Сигизмундом III, а в июне 1610 года сходный предварительный договор был заключён гарнизоном Царёва Займища^[16]. 17 августа 1610 года договор был подписан боярами кн. Ф. И. Мстиславским, кн. В. В. Голицыным, Ф. И. Шереметевым, окольничим кн. Д. И. Мезецким и дьяками В. Телепневым и Т. Луговским^[17].

Суть договора состояла в том, что уполномоченные от «всих чинов великого Московского государства», проведя переговоры с гетманом, решили послать к королю Сигизмунду просьбу дать на «Владимирское и Московское государства» его сына, королевича Владислава^[18].

Условия, на которых Владиславу предлагалось занять московский престол, охватывали несколько областей:

Во-первых, венчание нового царя должно было совершиться «по прежнему обычаю и достоянию» через патриарха Гермогена и весь «освящённый собор греческой веры»^[19]. Строго охранялась православная вера: запрещалось строительство католических церквей и монастырей (с единственной оговоркой о возможном сооружении одного костела для свиты Владислава по особому разрешению), запрещался въезд евреев в пределы государства.

Во-вторых, сохранялась прежняя структура управления государством: «бояром, и окольничим, и дворяном, и дьяком думным… во всех приказех у всяких государственных и у земских расправных дел, и по городам воеводам… бытии по прежнему»^[20]. Полякам и литовцам запрещалось занимать официальные административные должности в Московском государстве.

В-третьих, суд должен был вестись по старому Судебнику, дополнение которого требовало согласия царя, думы и «всее земли». Вводились важные социальные гарантии: казнь допускалась лишь после осуждения «с бояры и з думными людьми», а родственники казнённых, не причастные к его преступлению, никакому преследованию не подвергались^[21].

В-четвёртых, Московское государство и Речь Посполитая должны были заключить военный союз, совместно выступать против общих врагов. Запрещалось массовое переселение людей между государствами.

Существенной неопределённостью страдал вопрос о принятии Владиславом православия: договор оговаривал его венчание «по прежнему обычаю» православным патриархом, однако собственно переход в православие оставался темой для будущих переговоров великого посольства с королём^[22]. Это противоречие впоследствии стало одним из главных камней преткновения в русско-польских отношениях.

Договор 17 августа с самого начала страдал от принципиального расхождения в том, что именно каждая из сторон вкладывала в его содержание. Русская сторона рассматривала его как предварительное соглашение, подкреплённое широкой социальной базой, которое предусматривало принятие Владиславом православия, полное его вхождение в московскую систему государственного устройства и лишь военный союз с Речью Посполитой^[23]. Для коронного гетмана Жолкевского договор был декларацией о намерениях, открывающей путь к постепенному сближению двух государств. Третья точка зрения, нашедшая отражение в секретных «Соображениях», которые король Сигизмунд III направил под Москву Гонсевскому и бывшим тушинцам, предполагала прямое подчинение Московского государства власти польского монарха — с опорой на подкуп и запугивание части московской элиты^[24].

Гетман Жолкевский, получив из-под Смоленска людей с королевскими инструкциями, признававшими лишь власть самого Сигизмунда, а не Владислава, по взаимному соглашению с Гонсевским решил скрыть их содержание от московских бояр^[25].

На следующий день после подписания договора в Москве начался массовый переход населения под присягу Владиславу. Однако текст присяги прямо оговаривал, что она имеет силу лишь «если будущий государь будет делати во всём по нашему прошению, и по договору послов Московского государства з государем з Жигимонтом королём»^[26].

Портрет	Имя	Происхождение / Статус	Роль и обстоятельства
	Кн. Фёдор Иванович Мстиславский	Потомок литовских Гедиминовичей, первый боярин думы	На протяжении нескольких десятилетий неизменно возглавлял Боярскую думу при трёх государях. Обладатель крупнейшего земельного состояния в государстве, он получил от польского короля лишь чин конюшего — подтверждение и без того сложившегося положения[27].
	Кн. Иван Михайлович Воротынский	Представитель одного из знатнейших княжеских родов	Последовательный противник усиления польского влияния в Москве. Вместе с кн. А. В. Голицыным он открыто выступал против ввода польского гарнизона в столицу[28].
	Кн. Василий Васильевич Голицын	Один из наиболее известных политических деятелей Смуты	В определённый момент претендовал на московский трон. Именно его, наряду с Михаилом Романовым, польский король в своих секретных инструкциях называл первым среди тех, кого следует нейтрализовать путём удаления из столицы[29].
	Кн. Андрей Васильевич Трубецкой		Присутствие в составе комиссии почти не отразилось в источниках; исследователи предполагают, что слабое здоровье или иные обстоятельства не позволяли ему принимать деятельного участия в политической жизни[13].
	Фёдор Иванович Шереметев	Боярин, близкий к роду Романовых (его жена приходилась двоюродной сестрой будущему царю Михаилу)	Получил от поляков ряд земельных пожалований, хотя речь шла преимущественно о возврате владений, утраченных в годы опалы при Борисе Годунове[30].
	Иван Никитич Романов	Младший брат митрополита Филарета, оказавшегося в польском плену	По свидетельству Гонсевского, именно Иван Романов активнее других ратовал за ввод польского гарнизона в Москву, говоря, что в противном случае боярам придётся уйти за польским войском и «голов своих не выдати вору»[31].
	Кн. Борис Михайлович Лыков		Получил от польского короля несколько земельных пожалований, хотя большинство из них также представляло возврат старых владений[32].

Состав Семибоярщины не оставался неизменным на протяжении двух лет её существования. В сентябре 1610 года в составе Великого посольства под Смоленск к Сигизмунду III отправился кн. В. В. Голицын; в боярской комиссии его место занял младший брат, кн. Андрей Васильевич Голицын^[28].

После того как в середине октября 1610 года кн. А. В. Голицын и кн. И. М. Воротынский оказались под домашним арестом — поляки воспользовались показаниями пытанного священника о якобы имевших место тайных сношениях бояр с Самозванцем, — в состав комиссии вошли кн. Иван Семёнович Куракин и Михаил Александрович Нагой^[33]. Кн. А. В. Голицын был убит 19 марта 1611 года на Страстной неделе — по свидетельству Пискарёвского летописца, «на подворье за то, что он стоял за православную христьянскую веру»^[34].

В итоге к январю 1612 года Семибоярщина в источниках предстаёт в следующем составе: кн. Ф. И. Мстиславский, кн. И. С. Куракин, кн. А. В. Трубецкой, Ф. И. Шереметев, И. Н. Романов, кн. Б. М. Лыков, М. А. Нагой^[35]. Изменения эти отражали не только случайные обстоятельства, но и глубокие противоречия внутри московской аристократии по вопросу об отношении к польскому присутствию.

Вопрос о вводе в Москву польских войск стал первым серьёзным испытанием для Семибоярщины. Нападение Лжедмитрия II на столицу казалось реальной угрозой — особенно после того как Жолкевский объявил, что выступит против Самозванца лишь после завершения договорного процесса. Большинство членов комиссии поддержало допуск польских войск; против выступали лишь кн. И. М. Воротынский и кн. А. В. Голицын, настаивавшие на том, чтобы дождаться возвращения Великого посольства^[28].

В ночь с 20 на 21 сентября 1610 года польский гарнизон вошёл в Москву. По словам московского правительства, написанным уже в марте 1613 года, Гонсевский «Московских городовых всех ворот ключи, и на городе наряд и зелье, и свинец и всякие пушечные запасы … взял к себе, и по всем городовым воротам и по улицам у решоток сторожей учинил своих»^[36]. Пискарёвский летописец добавлял: «не велено ходити никаким русским людем ни с каким оружием, и по подворьям оружия никакова не держати и топоров»^[36].

Реальная власть в Москве стремительно переходила в руки польского коменданта. Семибоярщина утратила контроль над городскими воротами, казной и военными запасами. Тем не менее поляки намеренно сохраняли внешний фасад боярского правления: члены комиссии подписывали грамоты, продолжали заседать в думе, а назначения в высшую боярскую комиссию по-прежнему следовали принципу родовитости^[34]. Это позволяло Гонсевскому поддерживать видимость легитимности польского присутствия.

Уже в начале октября 1610 года в Москве нарастало недовольство. По донесениям Жолкевского, около 1 октября по призыву патриарха Гермогена «дворяне и служилые люди» собрались для обсуждения нарушения присяги Владиславу — прежде всего неудаления польских войск из страны и нежелания гетмана преследовать Самозванца. Бояре поначалу отказывались прийти к собравшимся, отговариваясь государственными делами, и лишь когда патриарх пригрозил явиться к ним сам, пришли. Выслушав упрёки, кн. Мстиславский заявил, что «никогда он не нарушал присяги, что и теперь готов умереть за того, кому целовал крест»^[37].

В сентябре 1610 года из Москвы выехало Великое посольство для переговоров с королём Сигизмундом III о реализации условий августовского договора. Его возглавляли кн. В. В. Голицын и ростовский митрополит Филарет (Романов). Как признавался сам Жолкевский в своих записках, при формировании посольства он намеренно добивался включения в него «лиц, имевших притязания на царство», чтобы удалить их из столицы^[28]. Первоначально в состав посольства должен был войти Ф. И. Шереметев, но в итоге его заменил Филарет.

Переговоры под Смоленском зашли в тупик: Сигизмунд III настаивал на том, чтобы русские послы добивались его признания государем (а не только отца Владислава), тогда как посольство твёрдо придерживалось августовского договора. Патриарх Гермоген из Москвы рассылал по городам грамоты, призывая не исполнять польских требований. В марте 1611 года послы были задержаны поляками и отправлены в Польшу^[38].

К зиме 1611—1612 года в осаждённой Москве началось острейшее продовольственное затруднение. Польский гарнизон испытывал не меньшие трудности: свидетельства современников фиксируют крайнюю степень голода, доходившего до людоедства^[39]. В это же время в городе продолжалась деятельность бывших тушинцев во главе с М. Г. Салтыковым и Ф. Андроновым, которых источники — в отличие от членов Семибоярщины — прямо называли предателями и слугами польского короля^[40].

Весной 1611 года к Москве подошли силы Первого ополчения во главе с Прокопием Ляпуновым, Дмитрием Трубецким и Иваном Заруцким. 19 марта 1611 года в Москве вспыхнуло восстание; поляки подожгли город. В ходе уличных боёв погиб кн. А. В. Голицын, находившийся под домашним арестом. Первое ополчение не смогло взять Москву, а в июле 1611 года распалось после гибели Ляпунова^[41].

Патриарх Гермоген, отказавшийся признавать польскую власть и призывавший к освобождению столицы, был заключён поляками под стражу и скончался в феврале 1612 года. Его стойкость стала символом духовного сопротивления интервенции.

Организация Второго ополчения началась осенью 1611 года в Нижнем Новгороде при деятельном участии посадского старосты Кузьмы Минина и кн. Дмитрия Михайловича Пожарского. В марте 1612 года ополчение двинулось через Ярославль, где создало временное «Совет всей земли», опиравшееся на поддержку большинства русских городов.

В августе 1612 года ополчение подошло к Москве. 22—24 августа произошли упорные бои с польским войском Яна Ходкевича, шедшим на выручку осаждённому гарнизону: в сражении у Новодевичьего монастыря и у Замоскворечья польская попытка прорыва была отбита. Польский гарнизон в Кремле и Китай-город оказался в блокаде.

22 октября 1612 года ополченцы взяли Китай-город. 26 октября польский гарнизон Кремля капитулировал. Бояре, находившиеся с поляками в Кремле, вышли к ополчению. С отвоеванием столицы Семибоярщина прекратила своё существование как политический институт^[42]. Часть её членов влилась в состав нового временного правительства, действовавшего до избрания царя.

В январе 1613 года в Москве открылся Земский собор, 21 февраля избравший на царство Михаила Фёдоровича Романова. Это событие окончательно закрыло страницу межцарствия 1610—1613 годов^[43].

Современные событиям источники не знают слова «семибоярщина». Хронограф 1617—1618 годов и восходящее к нему «Иное сказание» последовательно используют выражения «седьмочисленные бояре» или «седмь московских бояринов»; большинство остальных памятников предпочитает нейтральную формулу: «по сведении царя Василия начали бояре властвовать»^[44].

Наиболее раннее употребление слова «Семибоярщина» в исторической литературе относится к 1833 году. В подробно аннотированном издании ряда источников по русской истории Н. А. Полевой в комментарии к грамоте 1612 года упоминает Семибоярщину, прямо указывая на фольклорное происхождение термина: «народная память», писал он, «в одном слове выразила полный и верный отпечаток представителей первой боярской Думы именем: Семибоярщины»^[45]. Сам термин Полевой нашёл в комментарии к пословице «У семи пастухов не стадо» в третьей книге исследования И. М. Снегирёва «Русские в своих пословицах»^[46].

Показательно, что, по наблюдению того же исследователя, слово «семибоярщина» ни в каком из теоретически доступных Полевому сборников народных пословиц и поговорок не встречается — оно является авторским построением Снегирёва, воспринявшего народную память о «правлении семи» и зафиксировавшего её в литературной форме^[46]. Впоследствии этот термин закрепился в научной и учебной литературе и стал общепринятым историческим понятием.