Депортация чеченцев и ингушей

Чеченская автономная область стала первым регионом Северо-Кавказского края, где началась форсированная коллективизация^[30]. Как отмечали российские историки В. А. Козлов и М. Е. Козлова, попытка советской власти силой сломать традиционный уклад жизни вайнахов привела к серии вооружённых восстаний, которые охватывали целые районы: в декабре 1929 года правительство было вынуждено использовать войска против аулов Шали, Гойты и горных аулов в Галанчожском районе; в марте 1930 года в Итум-Калинском округе, Галанчожском районе Урус-Мартановского округа прошла войсковая операция по разоружению населения; в 1932 году восстание произошло в Ножай-Юртовском районе^[31].

Всего же за период 1921—1941 годов на территории Чечено-Ингушской АССР (образована 15 января 1934 года как Чечено-Ингушская автономная область, 5 декабря 1936 года преобразована в АССР^[32][33]) произошли 12 крупных вооружённых восстаний, в каждом из которых участвовали от 500 до 5 тыс. человек^[34].

В 1930-е годы органы ГПУ/НКВД вели на территории Чечено-Ингушской АССР постоянную борьбу с «бандами». По данным НКВД, к октябрю 1938 года в автономии действовали 80 «политических и уголовных банд» общей численностью до 400 человек^[35].

По данным Всесоюзной переписи населения 1939 года, 92,6 процента всех чеченцев и 97,8 процента ингушей Чечено-Ингушской АССР были сельскими жителями. В сравнении со средними показателями по СССР, в населении автономии была повышенная доля пожилых людей (8,6 процента) и детей до 15 лет (41,1 процента), а также одна из самых низких в стране доля грамотных (57,9 процента)^[36].

До 1938 года вайнахов практически не призывали в Красную армию. В 1938—1939 годах призыв был существенно увеличен. В 1940—1941 годы вайнахи мобилизовывались на равных основаниях с представителями других народов СССР^[38].

По оценкам региональной историографии, к началу Великой Отечественной войны в кадровых частях Красной армии служили не менее 9 тыс. чеченцев и ингушей. За годы войны были призваны ещё до 18,5 тыс. представителей этих народов^[a]. Призыв в ЧИАССР в 1941 году проходил на общих основаниях^{[39][40][41][42]}. Как отмечал российский историк Д. Б. Абдурахманов, в 114-ю Чечено-Ингушскую кавалерийскую дивизию зимой 1941/1942 года записалось больше добровольцев (представителей всех народов автономной республики), чем полагалось ей по штату. Но в марте 1942 года, по итогам проверки, дивизия была расформирована, так и не получив даже стрелкового вооружения. На её основе были созданы 255-й отдельный Чечено-Ингушский кавалерийский полк (17 июня 1942 года принят в состав действующей армии; 4 августа 1942 года в бою с немецкими танками под Чилековом потерял более 50 процентов личного состава убитыми, ранеными и разбежавшимися) и чечено-ингушский кавалерийский дивизион^[43][44].

2 апреля 1942 года штаб Северокавказского военного округа получил директиву об увольнении в запас всех недавно призванных военнослужащих рядового и младшего начальствующего состава по национальности чеченцев и ингушей. Их надлежало отправить по месту жительства. В документах о воинском призыве по Северокавказскому военному округу по состоянию на 1 июня 1942 года чеченцы и ингуши показаны в графе не призываемых «по политико-моральным причинам»^[b][45].

Альтернативой запрещённому призыву чеченцев и ингушей в Красную армию могло стать добровольчество. 26 января 1943 года была объявлена мобилизация добровольцев по национальности чеченцев и ингушей. Несмотря на пропагандистскую кампанию, желающих было очень мало. Люди не понимали, зачем им записываться добровольцами, если сама советская власть запретила призывать чеченцев и ингушей в армию. Кампания быстро переросла в принудительный призыв, когда явку «добровольцев» в военкомат обеспечивала милиция. Горцы массово сбегали из-под конвоя и уходили в леса. К середине марта 1943 года в автономной республике удалось мобилизовать 4208 человек, из которых 1850 человек были отправлены в войска — в основном на пополнение 4-го гвардейского Кубанского казачьего кавалерийского корпуса^[46].

По оценке российского военного историка М. В. Филимошина, безвозвратные потери военнослужащих чеченской и ингушской национальностей в Красной армии на фронтах Великой Отечественной войны составили в общей сложности 2,3 тыс. человек^[47].

Труженики тыла Чечено-Ингушской АССР активно помогали фронту. Например, по данным Я. З. Ахмадова, Э. Х. Хасмагомадова, в 1941 году автономная республика перевыполнила план по добыче нефти на 14 процентов^[48]. Колхозники в 1943 году перевыполнили повышенный план по поставке зерна государству на 11 процентов^[49].

В 1942 году на строительство оборонительных укреплений было мобилизовано трудоспособное население Грозного и прилегавших к городу сельских районов^[50].

Работники промышленности и госслужащие вносили в созданный в августе 1941 года фонд обороны страны свой однодневный заработок из ежемесячной зарплаты. По состоянию на 15 января 1942 года населением автономной республики было внесено в контору Госбанка 5 млн 135 тыс. рублей, облигаций государственных займов на сумму 6 млн 263 тыс. рублей, 430 граммов золота и 16,5 тыс. граммов серебра. В течение 1943 года жители собрали на строительство бронепоезда «Асланбек Шерипов» 13 млн рублей^[51].

По данным НКВД, приведённых российским историком П. М. Поляном, в ходе первой мобилизации (август—сентябрь 1941 года) из 8 тыс. чеченцев и ингушей уклонились от призыва 269 человек, дезертировали на пути к месту отправки в войска 450 человек. В октябре 1941 года из 4733 призывников уклонились 362 человека. Высок был процент дезертирства из добровольческой 114-й Чечено-Ингушской кавдивизии: с декабря 1941 по март 1942 года расположение части самовольно покинули 742 человека (почти 19 процентов списочного состава). Как отмечали исследователи, факты масштабного дезертирства из национальных формирований неизбежно экстраполировались на те народы, представителями которых они комплектовались^[44]. С 17 марта по 5 апреля 1942 года на территории Чечено-Ингушской АССР удалось мобилизовать лишь 5543 новобранцев из подлежавших призыву 14 577 человек^[52]. По мнению П. М. Поляна, все эти данные свидетельствовали о нараставшем недовольстве вайнахов советской властью на территории Чечено-Ингушской АССР в первые годы войны. С апреля 1942 года призыв чеченцев и ингушей в армию был прекращён^[40].

Как отмечал П. М. Полян, в октябре 1941 года на территории АССР начались два антисоветских восстания, которые охватили Шатоевский, Чеберлоевский, Итум-Калинский, Веденский и Галанчожский районы. В начале 1942 года руководители восстаний Хасан Исраилов (Терлоев) и Маирбек Шерипов объединились. В советских документах им приписывались связи с нацистами: в частности, утверждалось, что М. Шерипов объявил себя секретарём так называемой «Национал-социалистической партии Кавказа» и эмиссаром Адольфа Гитлера^[53]. Летом 1942 года, когда немцы приблизились к территории Чечено-Ингушской АССР, мятеж против советской власти распространился практически на все горные районы автономной республики. Есть данные о том, что в августе — сентябре 1942 года на этой территории прекратили существование колхозы. К мятежникам присоединялись существовавшие ранее «политические банды». За август — октябрь 1942 года нацисты сбросили на территорию Чечено-Ингушской АССР пять парашютно-десантных групп общей численностью 57 человек — для координации действий «бандитов» с предполагавшимся наступлением. В октябре 1942 года немцы, после ожесточённых боёв, оккупировали часть Малгобекского района, который Красная армия полностью освободила к 3 января 1943 года^[54][55].

Ещё 3 группы подготовленных немцами диверсантов общей численностью 20 человек были заброшены в Чечено-Ингушскую АССР в августе 1943 года^[55].

По версии российского историка Д. Б. Абдурахманова, антисоветское восстание 1941—1942 года на территории Чечено-Ингушской АССР было сфабриковано руководством НКВД, которое умышленно раздувало угрозу со стороны «коллаборационистов и бандитов» — в том числе путём прямых фальсификаций^[56]. Иная оценка ситуации содержалась в докладе командующего Закавказским фронтом Ивана Тюленева в Ставку верховного главнокомандования от октября 1942 года: «Бандитизм развивается в размерах, с которыми приходится считаться и привлекать на [его] подавление немалые силы». В качестве регионов, охваченных бандитизмом в наибольшей степени, И. Тюленев указал Чечено-Ингушскую АССР и юго-западную часть Дагестанской АССР^[57].

Военком Чечено-Ингушской АССР Кирилл Бронзов отмечал, что летом 1942 года на перерегистрацию военнообязанных запаса не явились 892 чеченца и ингуша. Военкоматы горных районов оказались фактически блокированными, а любой выезд в сельсоветы был «опасен для жизни»^[58].

За 1943 год органами НКВД были проведены 57 операций против «банд» на территории Чечено-Ингушской АССР. По официальным данным, 256 бандитов были убиты, 22 ранены, 3188 человек «захвачены в плен». Внутренние войска НКВД потеряли 45 человек убитыми и 29 человек ранеными^[59].

К началу 1944 года бо́льшая часть «банд» на территории Чечено-Ингушской АССР была разгромлена. На конец августа 1943 года на учёте НКВД состояли до 54 бандгрупп общей численностью 359 человек. Причём более половины этих формирований не проявляли себя с 1942 года. Активность остальных резко снизилась со второй половины 1943 года^[60][61].

Всего, по данным НКВД, за июнь 1941 — январь 1944 года в Чечено-Ингушской АССР были ликвидированы 55 банд и 973 бандита, ещё 1901 человек («бандиты, фашисты и их пособники») арестованы^[62]. Таким образом, по мнению В. А. Козлова и М. Е. Козловой, даже официальная статистика не давала оснований для утверждений о «почти поголовном» участии чеченцев и ингушей в бандформированиях. Общее число «бандитов» за всё время войны составило несколько тысяч человек, тогда как принудительному переселению подверглись сотни тысяч невиновных людей^[62].

Борьба с бандподпольем сопровождалась расстрелами мирных жителей, заподозренных в связях с «бандитами». В частности, согласно материалам проверки, проведённой Главной военной прокуратурой СССР в 1957 году, в апреле—мае 1943 года сотрудники НКВД без суда и следствия расстреляли в общей сложности 25 человек в районе населённых пунктов Бачи-Юрт, Бельты, хутора Кулой^[63].

По мнению российских исследователей В. А. Козлова, М. Е. Козловой, депортация чеченцев и ингушей использовалась советской властью как метод разрушения сплочённого воинственного этноса, который жил по традиционному укладу, обладал высокой внутренней устойчивостью, способностью успешно противостоять социальной «атомизации» и готовностью оказывать вооружённое сопротивление. Советизация чеченцев и ингушей в довоенный период фактически провалилась: колхозы и властные структуры успешно наполнялись старым содержанием и выполняли свои функции лишь до той поры, пока укладывались в традиции и обычаи. Депортация в теории позволяла распылить этнос, повышая возможности советизировать его, заменить этническую идентичность людей на самоидентификацию с властью^[66][67].

Некоторые российские исследователи (например, А. М. Гонов^[68]) и публицисты (например, И. В. Пыхалов^[69]) предполагали, что обвинения в коллаборационизме и бандитизме, выдвинутые советскими органами госбезопасности в отношении чеченцев и ингушей, имели под собой основания. С точки зрения этих авторов, депортация стала пусть чрезмерно жёсткой, но вынужденной реакцией советского правительства в экстремальных условиях Великой Отечественной войны^[70].

По оценке автора историографического обзора М. М. Ибрагимова, большинство российских учёных, занимавшихся в первой трети XXI века изучением тех или иных аспектов депортации, категорически не соглашались с указанной трактовкой причин выселения^[71]. Как отмечал, в частности, М. А. Арапиев, борьба с бандформированиями на территории упразднённой Чечено-Ингушской АССР продолжалась и после тотальной депортации чеченцев и ингушей. Из этого исследователь заключал, что «бандитизм» в автономной республике, на самом деле, не имел массовой поддержки со стороны населения^[72].

В историографии встречается и мнение о том, что депортация чеченцев и ингушей могла быть отчасти спровоцирована потребностью в рабочей силе в Казахской ССР, куда с европейской части страны были эвакуированы некоторые предприятия^[73]. В то же время исследователь Д. М. Эдиев отмечал, что необходимость мобилизации трудовых ресурсов в малонаселённых районах Казахской ССР не могла быть самостоятельной причиной решения о депортации^[74].

Некоторые исследователи связывали причины депортации с авторитарными основами сталинской системы власти. Российский историк А. М. Бугаев утверждал, что «искать причины этой преступной акции следует в деспотической сути сталинского режима и его планах послевоенного устройства мира»^[75]. По мнению российского философа А. А. Манкиева, режиму для самосохранения требовался тотальный страх, а значит — новые враги. Поэтому вслед за репрессиями по социальному, конфессиональному и политическому признаку, советская власть перешла к репрессиям по национальному признаку. А. А. Манкиев называет депортацию чеченцев и ингушей «закономерным сущностным проявлением сталинского режима, его человеконенавистнической природы»^[76][77].

Отдельные публицисты в 1990-х — начале 2000-х годов пытались связать причины депортации с гипотетическим опасением руководства СССР, что мусульманские народы Северного Кавказа в случае вступления Турции в войну на стороне нацистской Германии могут поддержать единоверцев^[78]. Разновидность этой гипотезы состояла в том, что советское правительство могло опасаться консолидации тюркских народов Кавказа в случае давления самого СССР на Турцию^[78].

Также высказывалась гипотеза о связи депортации с последующим получением Грузинской ССР части территории упразднённой Чечено-Ингушской АССР^[78][79].

Российский демограф Д. М. Эдиев отмечал, что НКВД стал основным инициатором и исполнителем депортации. В связи с этим исследователь предположил, что проведение крупных операций позволяло Лаврентию Берии и его подчинённым повысить политический вес своего ведомства на фоне роста авторитета военачальников Красной армии. По мнению Д. М. Эдиева, это совпадало и с интересам самого Иосифа Сталина, стремившегося ограничить усиление военного руководства^[80].

В октябре 1943 года для подготовки данных об «антисоветских выступлениях» в Чечено-Ингушетию приезжал заместитель народного комиссара государственной безопасности СССР Богдан Кобулов^[81]. 9 ноября он представил наркому внутренних дел СССР Л. Берии докладную записку «О положении в районах Чечено-Ингушской АССР», где говорилось о массовых проявлениях бандитизма и дезертирства в автономной республике. Документ использовался при разработке плана депортации^[82].

В ноябре 1943 года заместитель наркома внутренних дел Василий Чернышов провёл совещание с начальниками управлений НКВД регионов, которые готовились принять депортируемых калмыков. Согласно предварительному плану, Новосибирская область могла бы также разместить около 200 тыс. вайнахов, Алтайский, Красноярский края и Омская область — по 35—40 тыс. человек^[81].

Но уже в середине декабря 1943 года речь шла о депортации чеченцев и ингушей в Казахскую и Киргизскую ССР^[81]. Там началась подготовка к приёму спецпереселенцев, проводилась мобилизация членов местных партийных организаций. Ставропольский крайком ВКП(б) с октября 1943 года составлял списки русских переселенцев на территорию Чечено-Ингушской АССР^[83][84].

В населённых пунктах Чечено-Ингушской АССР был расквартирован личный состав подразделений внутренних войск. Рядовые военнослужащие полагали, что они прибыли на учения^[85]. 20 января 1944 года Чечено-Ингушский обком ВКП(б) и Совнарком ЧИАССР в совместном постановлении обязали местные органы власти оказывать полное содействие командованию воинских частей в подготовке к этим манёврам^[86].

29 января 1944 года Л. Берия утвердил «Инструкцию о порядке проведения выселения чеченцев и ингушей»^[87]. Операция получила кодовое название «Чечевица»^[88].

31 января 1944 года вышли постановления Государственного комитета обороны № 5073сc «О мероприятиях по размещению спецпереселенцев в пределах Казахской и Киргизской ССР» и № 5074cc «О порядке принятия на Северном Кавказе скота и сельскохозяйственных продуктов». Хотя в документах не указывалась национальность спецпереселенцев, фактически регламентировались размещение депортируемых чеченцев и ингушей, а также приём оставляемых ими скота и сельскохозяйственной продукции^[81][89].

17 февраля Л. Берия доложил И. Сталину, что подготовка к проведению операции завершается. На учёт как подлежавшие переселению были взяты 459 486 человек, в том числе люди, которые проживали во Владикавказе и Дагестанской АССР^[87]. Территория проведения операции была поделена на четыре сектора. Операция, рассчитанная на восемь дней^[c], была разбита на два этапа^[81]:

1. в первые три дня (так называемая «фаза первых эшелонов») планировалось выселить более 300 тыс. человек из городов и равнинных районов; в это время горные селения следовало блокировать войсковыми командами;
2. в последующие четыре дня планировалось депортировать около 150 тыс. жителей горных районов.

20 февраля 1944 года Л. Берия вместе с Иваном Серовым, Б. Кобуловым и Степаном Мамуловым приехали в Грозный, чтобы лично руководить операцией. В ней под видом «учений в горной местности» были задействованы до 19 тыс. сотрудников НКВД, НКГБ, «Смерш», а также 96 073 военнослужащих войск НКВД^[87]. Около 70 процентов личного состава войск НКВД уже имели опыт участия в аналогичных операциях^[90]. В тот же день по предложению Л. Берии были подготовлены проект указа Президиума Верховного Совета СССР «О передаче ряда районов бывшей Чечено-Ингушской АССР и организации Грозненского округа» и проект постановления СНК СССР «О порядке заселения освобождённых от местного населения районов»^[89].

21 февраля 1944 года Л. Берия издал приказ по НКВД о депортации чеченцев и ингушей^[91][90].

22 февраля 1944 года Л. Берия на встрече с руководством Чечено-Ингушской АССР и духовными лидерами автономной республики сообщил им о намеченной на следующий день депортации вайнахов. Председателю СНК ЧИАССР Супьяну Моллаеву и девяти другим руководителям, а также шейхам Баудину Арсанову, Абдул-Гамиду Яндарову и Аббасу Гайсумову было поручено «довести решение правительства» до населения. Руководители и религиозные деятели получили обещание, что в обмен на содействие общая норма разрешённых к вывозу вещей (она составляла 500 кг на семью) для их семей будет увеличена^[87][92].

Операция «Чечевица» началась рано утром 23 февраля 1944 года. К этому моменту населённые пункты были оцеплены войсками НКВД, работниками НКГБ и «Смерш». Были отключены радиотрансляционные станции и телефонная связь^[93]. В большинстве равнинных селений всех мужчин собирали на общий сход под предлогом празднования Дня Красной армии^[94]. Пришедшим на собрание объявляли о депортации, тут же разоружали и помещали под охрану. Сбором вещей занимались женщины. Норма по вывозу имущества составляла 500 кг на семью^[90]. Рекомендовалось брать продукты, тёплую одежду и ценности. На сбор вещей давали от 10 минут до часа, после чего следовала немедленная отправка на железнодорожную станцию. Любое неповиновение пресекалось силой^[95]. В среднем вооружённая группа из одного оперативного работника и двух бойцов войск НКВД должна была обеспечивать одновременное выселение четырёх семей^[90]. Некоторые очевидцы позднее утверждали, что военнослужащие открывали огонь по людям. не выполнявшим команды (в том числе из-за незнания русского языка)^[94].

Уже за первые сутки депортации, по данным НКВД, были выселены 333 739 человека. Из них 176 950 человек были погружены в вагоны^[90]. К 11 часам первого дня операции были арестованы 842 человека из числа лиц, заранее намеченных к «изъятию»^[96].

В горных аулах сходы населения не предусматривались. Снег, который выпал по всей автономной республике 23 февраля 1944 года, резко осложнил вывоз людей из горных районов. Например, в Галанчожском районе застряли около 6 тыс. чеченцев. Их предполагалось вывезти в течение двух дней^[87][90].

Некоторые российские историки (например, Я. З. Ахмадов, М. М. Ибрагимов), в основном со ссылкой на воспоминания очевидцев, писали о случаях массовых убийств^[97] отрядами НКВД жителей ряда высокогорных аулов. Наиболее крупным предполагаемым эпизодом назывались события в ауле Хайбах, где 27 февраля 1944 года, по утверждениям ряда авторов, были сожжены в хозяйственной постройке или расстреляны от 200 до 700 жителей нескольких хуторов Галанчожского района^[98][94]. Главным доказательством считалось секретное письмо комиссара госбезопасности 3-го ранга Михаила Гвишиани на имя Л. Берии. В документе, не имеющем ни даты, ни исходящего номера, М. Гвишиани ошибочно называет себя полковником, операцию «Чечевица» — операцией «Горы». На письме поставлен гриф «только для ваших глаз», который не использовался в практике советского делопроизводства. Место хранения документа не указывалось, а его поиски в государственных архивах России оказались безрезультатны. Всё это заставляет сомневаться в подлинности письма. В верифицированной докладной записке М. Гвишиани об операции в Галанчожском районе от 5 марта 1944 года Хайбах не упоминался; сообщалось об убийстве 18 человек, подлежавших аресту, ликвидации 18 участников вооружённых формирований в ходе перестрелок, а также о гибели или убийстве 19 депортируемых^[99].

Таким образом, имеющиеся исторические источники не позволяют сделать бесспорный вывод ни об обстоятельствах событий в Хайбахе, ни о точном числе жертв^[100][101].

Памятная плита семье Мудара в Тийсте, Нашха

29 февраля 1944 года Л. Берия доложил И. Сталину об основных итогах депортации. По его данным, были выселены 478 479 человек (в том числе 387 229 чеченцев и 91 250 ингушей). Они были погружены в 177 эшелонов, причём на момент доклада в пути находились 159 эшелонов. 29 февраля отдельным эшелоном были отправлены бывшие республиканские руководители, члены их семей и религиозные авторитеты, привлекавшиеся к проведению операции^[101]. Состав следовал в Алма-Ату без конвоя^[97].

По официальным данным НКВД, в ходе операции «Чечевица» были убиты 50 человек^[97], арестованы 2016 представителей «антисоветского элемента», изъяты 20 072 единицы огнестрельного оружия, в том числе 4868 винтовок, 479 пулемётов и автоматов^[102].

Наравне со всеми были депортированы семьи Героев Советского Союза Ирбайхана Бейбулатова, Хаваджи Мухамеда-Мирзаева, Абухаджи Идрисова, Ханпаши Нурадилова, Хансултана Дачиева; родственники Асланбека Шерипова, жена и трое детей погибшего на фронте Маташа Мазаева. Некоторые чеченцы, у которых было разрешение остаться по месту работы или учёбы, добровольно отправились на спецпоселение; среди них были артист Махмуд Эсамбаев^[103], врач Шахаб Эпендиев, общественный деятель Муслим Гайрбеков.

Указ Президиума Верховного Совета СССР от 7 марта 1944 года «О ликвидации Чечено-Ингушской АССР и об административном устройстве её территории» содержал обоснование уже проведённой депортации^[104]:

3 марта 1944 года в путь отправился последний эшелон с депортированными вайнахами^[105].

Согласно инструкции НКВД от 29 января 1944 года, чеченки и ингушки, вышедшие замуж за представителей других национальностей, освобождались от депортации. Напротив, русские женщины, состоявшие в браке с вайнахами, должны были быть депортированы. Они могли избежать депортации, расторгнув брак, но их дети подлежали выселению вместе с отцом^[82].

Вместе с чеченцами и ингушами были выселены представители других народов, депортация которых не планировалась. Рассмотрение заявлений таких спецпоселенцев с просьбой пересмотреть их статус могло продолжаться годами. Например, в 1948 году на рассмотрении МВД СССР находились 308 заявлений от спецпереселенцев из числа аварцев, даргинцев, лакцев и представителей других народов, депортированных по ошибке^[106].

После начала депортации проводилась демобилизация вайнахов из Красной армии. Военнослужащие из числа чеченцев и ингушей должны были приехать в Алма-Ату и поступить в распоряжение отделов спецпоселений НКВД Казахской ССР. Некоторые солдаты и офицеры в поисках своих семей сначала приезжали на территорию бывшей Чечено-Ингушской АССР, откуда направлялись на спецпоселение. Только с линии фронта за 1944 год были демобилизованы около 8,9 тыс. военнослужащих из числа чеченцев, ингушей, карачаевцев и балкарцев^[107]. У военнослужащих изымались военные билеты, взамен им выдавались временные справки^[108]. Многие демобилизованные были направлены в северные тыловые районы (например, в Костромскую область), где работали на лесозаготовках и прокладывали дороги^[109].

Многим чеченцам и ингушам удалось остаться в действующей армии — в том числе благодаря ложному указанию на другую национальность в документах. В частности, продолжали службу Мавлид Висаитов^[110], Магомед Индербиев^[111], Сакка Висаитов.

По данным Я. З. Ахмадова и Э. Х. Хасмагомадова, в октябре 1945 года бывшие военнослужащие были освобождены от статуса спецпереселенцев, но им было по-прежнему запрещено возвращаться на родину. Среди них было около 5,3 тыс. чеченцев и ингушей; практически все имели награды. К 1955 году из них осталось в живых 4445 человек, в том числе 2280 инвалидов войны^[103].

Некоторые бывшие военнослужащие, выступавшие против депортации, подверглись уголовному преследованию. Салман Маматиев, награждённый двумя орденами Красной Звезды, орденом Отечественной звезды и орденом Александра Невского^[113], после обращения к И. Сталину был приговорён к десяти годам заключения. Танкист Гелани Мальсагов, удостоенный орденов Красного Знамени и Красной Звезды^[114] также получил десять лет лагерей. Герой Советского Союза Хансултан Дачиев, ранее направленный на спецпоселение, в 1952 году был осуждён по обвинению в растрате на 20 лет заключения. Согласно биографическим публикациям, сам Дачиев связывал уголовное преследование со своим обращением к Л. Берии по вопросу реабилитации чеченцев. В 1955 году он был лишён звания Героя Советского Союза; звание и награды были возвращены ему в 1985 году^[115].

Депортации подлежали также заключённые из числа представителей репрессированных народов. Из всех тюрем и колоний СССР они этапировались в Киргизскую и Казахскую ССР. Все отбывшие наказание заключённые чеченцы и ингуши передавались в распоряжение НКВД Казахской ССР. Чеченцев и ингушей, скрывших свою национальность, после установления личности также пересылали на спецпоселение. В последующие после операции «Чечевица» годы таким образом на спецпоселение в Казахскую ССР были отправлены около 16 тыс. человек^[103].

По данным Я. З. Ахмадова и Э. Х. Хасмагомадова, из Дагестанской АССР были высланы около 28 тыс. чеченцев^[d], из Грузинской ССР — 2741 человек, из Краснодарского края — 121 человек, из Азербайджанской ССР — 21 человек. Из соседних с бывшей ЧИАССР регионов также были высланы 52 ингуша^{[116][108][117]}.

Российский историк П. М. Полян предложил свою классификацию «принудительных миграций» населения. По мнению исследователя, чеченцы и ингуши относились к десяти так называемым «наказанным народам». Переселение вайнахов П. М. Полян относил к «депортациям возмездия» за приписываемые им преступления. Для этого вида «принудительных миграций» были характерны следующие особенности^[118]:

• депортация по национальному признаку;
• представителей депортируемых народов выселяли практически полностью — не только с их исторической родины, но из всех других районов и городов СССР, а также демобилизовывали из армии (тотальная депортация);
• «наказанные народы» лишались национальной автономии.

Как отмечала российский этнолог А. Б. Кузнецова, депортация чеченцев и ингушей относится к сталинским репрессиям против отдельных народов по национальному признаку, без деления на социально-классовые группы. По мнению А. Б. Кузнецовой, подобным образом были полностью депортированы 15 отдельных народов. Формулировка «за измену Родине» использовалась для оправдания депортаций в годы Великой Отечественной войны как самая удобная и универсальная. А. Б. Кузнецова выделяла следующие особенности этого вида депортаций^[119]:

• полное выселение народа (с проверкой национальной принадлежности репрессированных);
• выселение представителей других народов, состоявших в родстве с репрессированными (в первую очередь, русских жён и приёмных детей);
• демобилизация большинства представителей репрессированного народа из действующей армии;
• высылка представителей репрессированного народа из других районов СССР;
• практически полное отсутствие послаблений в зависимости от социальной и партийной принадлежности, политических взглядов или заслуг перед государством;
• ликвидация национально-государственного образования репрессированного народа;
• принципиальное решение о депортации принималось Государственным Комитетом Обороны.

Российский историк М. А. Арапиев отмечал следующие особенности депортации чеченцев и ингушей (в сравнении с принудительным переселением других репрессированных народов СССР)^[120]:

• депортация проходила под личным руководством наркома внутренних дел, что указывало на её особую значимость для руководства страны;
• это была одна из самых массовых депортаций (наряду с депортацией немцев) в годы правления Иосифа Сталина; она потребовала привлечения наибольшего количества войск.

Для перевозки депортируемых людей и их конвоиров планировалось сформировать 152 железнодорожных маршрута, выделить 14,2 тыс. крытых вагонов и около 1 тыс. платформ^[121]. Кроме того, в операции использовались тысячи грузовых автомобилей. По оценке Я. З. Ахмадова и Э. Х. Хасмагомадова, транспортировка обошлась государству примерно в 150 млн рублей^[122]. Чтобы сократить расходы, штатную загрузку товарного вагона увеличили с 40 до 45 человек. По сведениям Я. З. Ахмадова и Э. Х. Хасмагомадова, в отдельных случаях в вагон помещали до 80 человек^[105]. В каждый людской вагон предписывалось выдать железную печь, фонарь, а также 14 досок для устройства нар^[121], однако гвоздей и инструментов переселенцы, как правило, не получали^[123].

Товарный вагон-теплушка

Картина «С родной земли». Художник Султан Юшаев, 1989 год

Эшелоны находились в пути от 9 до 23 суток, в среднем — около 16 суток^[124]. Всё это время люди были вынуждены выживать в битком набитых теплушках. По воспоминаниям очевидцев, в некоторых составах конвоиры первые три дня вообще не отпирали вагоны, опасаясь побегов^[125][126].

Доклад начальника конвойных войск НКВД генерал-майора В. Бочкова от 21 марта 1944 года генеральному комиссару госбезопасности Л. Берии о ходе депортации чеченцев и ингушей. Копия архивного документа

Власти предписали обеспечить медицинское и продовольственное сопровождение эшелонов. Эти распоряжения выполнялись плохо. Переселенцы должны были взять с собой продукты из расчёта на 30 суток пути. Однако многие люди просто не успели этого сделать. На значительной части станций организованное питание отсутствовало. Люди умирали от холода, недоедания, инфекционных и обострившихся хронических заболеваний. В официальных документах НКВД приводились разные итоговые показатели смертности. Согласно докладу начальника Отдела спецпоселений НКВД М. В. Кузнецова, по состоянию на 21 марта 1944 года 1361 человек умер, 1070 — были госпитализированы^[125]. Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов считали эти цифры заниженными, ссылаясь на воспоминания очевидцев^[127]:

Судья Конституционного суда Российской Федерации Э. М. Аметистов вспоминал^[127]:

Заведующий отделом Северо-Осетинского обкома КПСС Х. Арапиев рассказывал^[97]:

В. А. Козлов и М. Е. Козлова обращали внимание на циркуляр НКВД СССР № 275 от 29 декабря 1944 года, предписывавший разыскивать в первую очередь спецпереселенцев с Северного Кавказа, бежавших из эшелонов. Исследователи полагали, что этот документ позволяет сомневаться в достоверности докладов НКВД, согласно которым побеги и нападения на конвоиров носили единичный характер^[125].

По мнению В. А. Козлова, М. Е. Козловой, депортация в целом и перевозка в товарных вагонах в частности нанесла удар по следующим основополагающим положениям традиционного мироустройства чеченцев и ингушей^[128][129]:

• отношение к женщине — женщинам пришлось длительное время находиться на виду у посторонних людей; по воспоминаниям очевидцев, некоторые отцы девушек, не желая порождать конфликты из-за женской чести, прямо в вагоне сговаривались с отцами парней и отдавали своих дочерей замуж; как отмечают исследователи, таким образом в пути были заключены тысячи вынужденных браков;
• отношение к старшим — старики были унижены и поставлены в один ряд с другими членами общины;
• отношение к умершим — родственники не имели возможности должным образом похоронить умерших в дороге.

20 марта 1944 года в казахской степи встал под разгрузку последний эшелон с депортированными чеченцами и ингушами^[105]. По состоянию на 21 марта приём и разгрузка составов в Казахской и Киргизской ССР были завершены^[121].

Территория упразднённой Чечено-Ингушской АССР была разделена между Ставропольским краем, Дагестанской и Северо-Осетинской АССР, а также Грузинской ССР. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 7 марта 1944 года в составе Ставропольского края был создан Грозненский округ, включивший в себя менее двух третей территории бывшей АССР — город Грозный, Атагинский, Ачхой-Мартановский, Грозненский, Надтеречный, Старо-Юртовский, Урус-Мартановский, Шалинский и Шатоевский районы в существовавших границах, Гудермесский район (без его восточной части), Сунженский район (без западной части), Галанчожский и Галашкинский районы (без их южных частей), а также северо-западная часть Курчалоевского района^{[91][132][133]}.

В состав Дагестанской АССР были переданы Веденский, Ножай-Юртовский, Саясановский, Чеберлоевский районы в существовавших границах, Курчалоевский, Шароевский районы (без их северо-западных частей), восточная часть Гудермесского района^[132].

К Северо-Осетинской АССР отошли город Малгобек, Ачалукский, Назрановский, Пседахский районы в существовавших границах, Пригородный район (без его южной части), западная часть Сунженского района (то есть большинство районов, населённых до депортации ингушами). Одновременно в её состав была включена восточная часть Курпского района Кабардино-Балкарской АССР^[91][134].

В состав Грузинской ССР вошли Итум-Калинский район в существовавших границах, западная часть Шароевского района, южные части Галанчожского, Галашкинского и Пригородного районов, а также юго-восточная часть Гизельдонского района Северо-Осетинской АССР^[134].

22 марта 1944 года последовал Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об образовании Грозненской области в составе РСФСР»^[135]. Грозненский и Кизлярский округа Ставропольского края при этом ликвидировались. В состав преобразованного региона, помимо Грозненского округа, вошли бывший Кизлярский округ и Наурский район Ставропольского края^[136]. Исследователи связывали этот указ со стремлением правительства обеспечить наилучшее развитие нефтедобывающего и нефтеперерабатывающего комплексов Грозного^[137].

Указом Президиума Верховного Совета РСФСР от 29 апреля 1944 года районы упразднённой Чечено-Ингушской АССР, отошедшие к Северо-Осетинской АССР, были переименованы: Пседахский — в Аланский, Назрановский — в Коста-Хетагуровский, Ачалукский — в Нартовский. Указом Президиума Верховного Совета РСФСР от 30 августа 1944 года были переименованы все районы и районные центры Грозненской области^[91][138].

По данным НКВД, приведённых П. М. Поляном, перед началом депортации в регионе насчитывались всего 7 действующих «банд»^[108]. От выселения уклонились несколько тысяч человек^[139]. Не все из них присоединились к «бандам», хотя часть уклонистов поддерживала связь с вооружёнными группами. Весной и летом 1944 года происходили мелкие столкновения. Бандиты нападали на небольшие группы военнослужащих, а некоторые уклонисты — на людей, направленных для описи и охраны оставленного имущества, на переселенцев из других районов страны и мародёров^[139].

Для розыска вооружённых групп и уклонившихся от выселения органы НКВД проводили сплошные прочёсывания местности. Такие операции проходили в июле—августе 1944 года в Хильдихороевском, Пешхоевском и Майстинском ущельях. Проводились также облавы на людей, ушедших в горы с частью домашнего скота^[140].

Советская власть также использовала посредничество религиозных деятелей. В июне 1944 года из Казахской ССР были временно возвращены шейхи Б. Арсанов и А.-Г. Яндаров, которые убеждали скрывавшихся легализоваться. Под их гарантии с гор спустились, по данным П. М. Поляна, сотни людей^[141]. Всего же, согласно учёту НКВД, от первоначального выселения уклонились 6544 человека^[142].

К концу 1944 года на территории области были уничтожены 26 банд и ликвидированы 258 их участников, 42 бандита-одиночки, 137 лиц других национальностей. В частности, был убит один из лидеров бандподполья — Х. Исраилов^[143].

Как отмечал П. М. Полян, окончательно покончить с бандитизмом удалось лишь к 1953 году^[136]. По официальным данным, всего с момента депортации чеченцев и ингушей на территории бывшей Чечено-Ингушской АССР были ликвидированы 36 «банд» и убиты в общей сложности 338 их участников^[108].

По мнению М. А. Арапиева, продолжение деятельности вооружённых формирований после тотальной депортации населения свидетельствовало против утверждений об их широкой экономической поддержке жителями^[144].

Насильственному переселению подверглись, по официальным данным, 32 110 хозяйств чеченцев и ингушей из 11 районов^[97]. При подготовке к депортации в каждом районе и колхозе были созданы специальные комиссии, которые должны были взять на учёт и обеспечить сохранность оставленного личного, колхозного и государственного имущества. Безопасность комиссий обеспечивали 8,5 тыс. военнослужащих Северокавказского военного округа. Кроме того, в Грозном дополнительно мобилизовали до 8 тыс. человек^[143].

По данным, приводимым Я. З. Ахмадовым и Э. Х. Хасмагомадовым, из более чем 209 тыс. голов крупного рогатого скота вновь прибывшим в область поселенцам было передано лишь 113 тыс., а из 236 тыс. овец и коз — 190 тыс. Остальной скот, по мнению исследователей, был расхищен или погиб^[145].

Оставленные дома и имущество подвергались массовому разграблению. Как отмечали Я. З. Ахмадов и Э. Х. Хасмагомадов, только за 1944 год были задержаны 1245 мародёров, у которых изъяли около 700 тыс. рублей, 170 тонн зернопродуктов, промышленных товаров общей стоимостью более 200 тыс. рублей. Исследователи также писали о многочисленных злоупотреблениях со стороны военнослужащих и сотрудников НКВД, представителей местных властей и отделений НКВД Грозненской области, Дагестанской АССР, Ставропольского края, Северо-Осетинской АССР и Грузинской ССР, включая присвоение оставленных домов^[146].

Исследователи привели сведения о разрушении мечетей и мусульманских кладбищ. Надгробные камни использовались для строительства заводов, ферм, дорог. Из библиотечных и музейных фондов удалялись книги на ингушском, чеченском и арабском языках; часть книг была уничтожена. Сотрудники республиканской библиотеки укрыли и сохранили до восстановления автономии сотни редких книг на национальных языках. Из текстов удалялись упоминания о Чечено-Ингушской АССР; книги и статьи, посвящённые чеченцами и ингушам, направлялись на спецхранение. Подверглась «чистке» коллекция республиканского краеведческого музея, часть предметом культуры и искусства чеченского и ингушского народов была похищена или утрачена^{[147][148][149]}.

В 1949 году в Грозном был взорван памятник Асланбеку Шерипову^[150].

После выселения людей многие отдаленные аулы прекратили существование. В горных районах бывшей ЧИ АССР разрушались башенные, культовые и погребальные сооружения^[149].

Этнолог А. Б. Кузнецова дополнительно отмечала следующие последствия депортации чеченцев и ингушей^[151]:

• разрушение самобытного хозяйственного уклада мест обитания депортированных народов;
• прекращение существования террасного земледелия в высокогорных аулах Чечено-Ингушской АССР и чеченских сёлах Дагестанской АССР;
• утрата навыков отгонного скотоводства;
• почти полное исчезновение садоводства в равнинных районах бывшей ЧИАССР;
• почти полное уничтожение материальной культуры чеченцев и ингушей;
• катастрофическое снижение уровня образования чеченцев и ингушей;
• разрушение национальной культурной сферы (при максимальной устойчивости религиозной сферы).

Руководство Грозненской области приглашало переселенцев из других областей РСФСР. По данным секретаря Грозненского обкома ВКП(б) П. Ф. Чеплакова, к 15 мая 1944 года в опустевшие населённые пункты переехали почти 12,7 тыс. семей (в том числе 6,8 тыс. семей из Ставропольского края), что составляло около 40 процентов от числа выселенных чеченцев и ингушей. Вновь прибывшие организовали 65 колхозов^[152][153].

Основной этап переселения на территорию бывшей ЧИАССР проходил до 1947 года, но организованный переезд семей в Грозненскую область продолжался и в последующие годы. Пригородный и Назрановский районы, переданные Северо-Осетинской АССР, заселялись в основном осетинами, Чеберлоевский, Веденский, Ножай-Юртовский, Саясановский, равнинные части Шалинского, Курчалоевского районов — дагестанцами. На равнины и предгорья Грозненской области переселялись главным образом русские из Ставропольского края^[154].

Власти предоставляли переселенцам в Грозненскую область льготы (бесплатный проезд и провоз имущества до 2,5 т на семью, списание недоимок по государственным платежам, временное освобождение от налогов), выдавали единовременное денежное пособие в размере 2,5 тыс. рублей и строительные материалы. Тем не менее часть прибывших, столкнувшись с трудностями обустройства, возвращалась на прежнее место жительства. По данным Я. З. Ахмадова, Э. Х. Хасмагомадова, в период с 1947 по 1951 год в Грозненскую область прибыло более 6 тыс. семей, из которых лишь 4 тыс. остались на новом месте^[153].

Власти Дагестанской, Северо-Осетинской АССР и Грузинской ССР переселяли на присоединённые к ним территории часть собственного населения — в основном из горных малоземельных районов^[153].

Например, на территории, включённые в состав Дагестанской АССР, в марте—апреле 1944 года были принудительно переселены около 55 тыс. человек. В это число входили жители 224 селений (из них 114 аулов — полностью, 110 — частично) из 21 высокогорного района и более 3 тыс. дагестанцев, живших на территории Грузинской ССР^[155][156].

В конце лета 1944 года в новых районах Дагестанской АССР произошла вспышка малярии; заразились около 20 процентов вновь прибывших^[157]. Сельскохозяйственные работы в 1944 году были сорваны, что в начале 1945 года привело к голоду среди дагестанских переселенцев. По оценке российского исследователя М.-Р. А. Ибрагимова, смертность в первые два года после переселения достигала 20 процентов населения^[158]. Руководство автономной области было вынуждено оказывать срочно оказывать переселенцам продовольственную и материальную помощь. Часть людей самовольно вернулась на прежние места жительства. Вспышки малярии и тифа фиксировались и в последующие годы. Например, в 1944—1947 годы в Новолакском районе, по данным местной администрации, от болезней умерли более 2 тыс. переехавших туда лакцев (почти треть всех переселенцев этой народности)^[159].

Власти Северо-Осетинской АССР планировали создать на бывших ингушских землях 3 тыс. новых хозяйств. Но темпы заселения существенно отставали от планируемых, поэтому к нему были привлечены осетины с территории Грузинской ССР^[160].

Высокогорные территории, отошедшие к Грузинской ССР, остались практически незаселёнными^[154].

К началу возвращения чеченце и ингушей многие населенные пункты на равнине были заселены лишь частично. Довоенный уровень производства продовольствия не был восстановлен ни в одном из районов бывшей Чечено-Ингушской АССР. Поэтому власти были вынуждены завозить продукты из других регионов^[159].

Поскольку чеченцы и ингуши составляли сравнительно небольшую часть населения Грозного, депортация почти не сказалась на развитии промышленности этого города^[161].

Как сообщал начальник Отдела спецпоселений НКВД СССР М. В. Кузнецов, по состоянию на 21 марта 1944 года в Казахскую и Киргизскую ССР прибыли и были разгружены 180 эшелонов с общей численностью 494 456 человек (в том числе в Казахскую ССР — 147 эшелонов, 405 941 человек; в Киргизскую ССР — 33 эшелона, 88 515 человек). В других отчётах НКВД приводились близкие показатели^[g]. В свою очередь, Л. П. Берия 9 июля 1944 года доложил И. В. Сталину о переселении на постоянное жительство в Казахскую и Киргизскую ССР 496 460 чеченцев и ингушей^[162].

По другим данным, по состоянию на 15 мая 1944 года в Казахскую ССР приехали в общей сложности 403 665 вайнахов. Из 77 978 семей, расселённых в колхозах, в члены уже существовавших колхозов были приняты 22 555 семей (28 процентов). Из 171 077 учтённых работоспособных спецпоселенцев работы не имели 35 254 человека^[163]. Таким образом, среди всех репрессированных народов СССР чеченцы по численности занимали второе место (после немцев)^[164].

В послевоенных отчётах Главного управления по борьбе с бандитизмом НКВД СССР указывалась общая численность депортированных чеченцев и ингушей — более 520 тыс. человек. Вероятно, в это число входили люди, выселенные из других регионов Советского Союза^[106].

В местах депортации с новой силой вспыхнула эпидемия тифа, начавшаяся ещё в дороге. К 1 апреля 1944 года в Казахской ССР среди вайнахов было 4,8 тыс. заболевших, а в Киргизской ССР — более 2 тысяч. Медицинские учреждения на местах не располагали достаточным количеством медикаментов и дезинфицирующих средств. Среди спецпереселенцев были также отмечены многочисленные случаи малярии, туберкулёза и других болезней. Только в Джалалабадской области Киргизской ССР к августу 1944 года умерли 863 спецпереселенца^[165].

По данным, приводимым Я. З. Ахмадовым и Э. Х. Хасмагомадовым, к концу 1944 года число состоявших на учёте чеченцев и ингушей в Киргизской ССР оказалось на 11,5 тыс. человек, а в Казахской ССР — на 46 тыс. человек меньше первоначально учтённой численности^[165]. Эти показатели отражали изменение численности «учётного контингента», отождествлять их с числом умерших нельзя.

К 1 января 1945 года на спецпоселении насчитывалось 440 544 чеченца и ингуша, к началу 1949 года их численность сократилась до 365 173 человек^[166].

Российский исследователь статистики В. Н. Земсков приводил следующие общие данные по депортированным народам Северного Кавказа (чеченцы, ингуши, карачаевцы, балкарцы): с момента выселения и до 1 октября 1948 года в ссылке родились 28 120 человек, умерли 146 892 человека. Показатели рождаемости и смертности выглядели следующим образом^[167]:

Американский историк Дж. Отто Пол оценивал число умерших чеченцев и ингушей в период депортации и первых лет спецпоселения примерно в 123 тыс. человек, в том числе около 100 тыс. чеченцев и 23 тыс. ингушей^[168].

По расчётам российского исследователя статистики Д. М. Эдиева, прямые людские потери от депортации (так называемая избыточная смертность, то есть разница между общей и ожидаемой смертностью) составили: 125 477 чеченцев (30,76 процента от числа депортированных) и 20 284 ингуша (21,27 процента)^[169].

По подсчётам М. А. Арапиева, за пять лет спецпоселения потери вайнахских народов превысили 127 тысяч человек, что составляло примерно одну четвертую часть всего населения бывшей Чечено-Ингушской АССР^[170].

К 1949 году процесс адаптации к условиям жизни на спецпоселении в основном завершился. Рождаемость превысила смертность, вследствие чего стала расти общая численность переселенцев. На начало 1953 года на учёте спецкомендатур состояло 316 717 чеченцев и 83 518 ингушей^[171].

C 1939 по 1959 год численность чеченцев в СССР увеличилась всего на 2,6 процента (с 407 968 до 418 756 человек), численность ингушей — на 15,0 процента (с 92 120 до 105 980 человек). По мнению А. Б. Кузнецовой, основной причиной низкого прироста стали демографические потери в период депортации и спецпоселения. За следующие 30 лет — с 1959 по 1989 годы — численность чеченцев возросла в 2,3 раза, ингушей — в 2,2 раза^[176].

В 1944 году основная масса чеченцев и ингушей была расселена в 133 районах 12 областей Казахской ССР и 24 районах четырёх областей Киргизской ССР^[117]. В последующие годы география расселения изменилась. По состоянию на 1 января 1953 года распределение состоявших на учёте чеченцев и ингушей по регионам СССР выглядело следующим образом:

Численность состоявших на учёте спецпоселенцев-чеченцев по союзным республикам СССР (на 1 января 1953 года). Карта-схема

Численность состоявших на учёте спецпоселенцев-ингушей по союзным республикам СССР (на 1 января 1953 года). Карта-схема

Численность состоявших на учёте спецпоселенцев-чеченцев по областям советских республик Средней Азии и Казахской ССР (на 1 января 1953 года). Карта-схема

Численность состоявших на учёте спецпоселенцев-ингушей по областям советских республик Средней Азии и Казахской ССР (на 1 января 1953 года). Карта-схема

Депортированные чеченцы и ингуши получили статус спецпоселенцев. Для постоянного наблюдения за вайнахами планировалось создать 145 районных и 375 поселковых спецкомендатур^[179]. В мае 1944 года функции районных спецкомендатур были переданы районным отделениям НКВД, штат которых был соответственно усилен. Действовала система пропусков. Проводились регулярные «проверки наличия» ссыльных. Как утверждали В. А. Козлов, М. Е. Козлова, вайнахи имели право передвигаться лишь в радиусе трёх километров от места проживания^[180]. В то же время в постановлении СНК СССР № 35 «О правовом положении спецпереселенцев» от 8 января 1945 года говорилось лишь о том, что «спецпереселенцы не имеют права без разрешения коменданта спецкомендатуры НКВД отлучаться за пределы района расселения, обслуживаемого данной спецкомендатурой»^[181].

В районах создавались «тройки» (в составе председателя райсовета, секретаря райкома партии и начальника районного отделения НКВД). Они обязывали местные партийные, советские и хозяйственные органы обеспечить «спецконтингент» жильём (за счёт уплотнения семей местных колхозников), исправными бричками и тяглом, банями, вошебойками, топливом и т. д.^[182]

В мае 1944 года в Казахскую ССР приехала инспекция во главе с заместителем наркома внутренних дел СССР Сергеем Кругловым для проверки положения депортированных. Местным партийно-советским органам было поручено «провести в местах расселения спецпереселенцев учёт всех пустующих домов и передать их в собственность нуждающимся». Органы НКВД должны были взять под контроль пункты раздачи продовольствия и сразу же привлекать к уголовной ответственности за выявленные нарушения. Бывшие партийные и советские руководители Чечено-Ингушской АССР были вызваны в ЦК КП(б) Казахстана и получили направление на работу^[183].

Власть пыталась частично компенсировать имущество, утраченное чеченцами и ингушами в результате депортации. В частности, 29 мая 1944 года Совнаркомом СССР было принято постановление № 627-176сс «О выдаче скота и продовольственного зерна спецпереселенцам — карачаевцам, чеченцам, ингушам, балкарцам и калмыкам в обмен за принятые от них скот и зерно в местах выселения». В порядке компенсации за реквизированный скот горцев должны были обеспечить живым скотом в местах их расселения. Помимо скота и зерна, спецпоселенцы должны были получить сырьё для изготовления меховой одежды и детской обуви, лес для строительства^[184]. На местах подобные постановления далеко не всегда выполнялись — в первую очередь, из-за тяжелой экономической ситуации, связанной с лишениями военного времени^[185].

В телеграмме, которую 16 октября 1944 года Совнарком Казахской ССР и ЦК КП(б) Казахстана отправили облисполкомам и обкомам партии, говорилось «о крайне неблагополучном положении спецпереселенцев, расселённых в колхозах и промпредприятиях»^[186].

По оценке НКВД, в непригодных для проживания помещениях осенью 1944 года ютились почти 10 тыс. семей. Ещё почти 26 тыс. семей разместились во дворах местных жителей — часто в неотапливаемых помещениях (бараках и землянках). Это стало одной из причин резкого всплеска смертности зимой 1945 года^[165].

Строительство жилья шло крайне медленно: за 1944 год в Казахской ССР для спецпоселенцев были построены 1638 домов из почти 56 тыс. запланированных^[187].

Депортированные чеченцы строят собственные дома в Талдыкорганской области после депортации. Фотография, 1944 год. Центральный государственный архив кино-фотодокументов и звукозаписи Министерства культуры и информации Республики Казахстан

Депортированные чеченцы строят собственные дома в Талдыкорганской области после депортации. Фотография, 1944 год. Центральный государственный архив кино-фотодокументов и звукозаписи Министерства культуры и информации Республики Казахстан

Руководство многих колхозов подвергало чеченцев и ингушей дискриминации. Фиксировались факты нецелевого использования продуктов, строительных материалов и денежных ссуд, выделенных областными властями для спецпоселенцев^[188][189].

Продовольственное положение спецпереселенцев оставалось тяжёлым. В документах НКВД отмечалось, что спецпоселенцы были вынуждены питаться травой и кореньями; среди вайнахов распространились заболевания, связанные с истощением^[165][190]. По данным МВД Казахской ССР, на 1 июля 1946 года недостаточно обеспеченными продовольствием считались 140 823 спецпереселенца; 8110 семей, насчитывавших 30 801 человека и не имевших в своём составе трудоспособных, существовали преимущественно за счёт государственной продовольственной помощи^[191]. На 1 апреля 1948 года в шести областях Казахской ССР было учтено 118 259 «остро нуждавшихся в продовольствии» спецпереселенцев, среди которых насчитывалось 2590 больных дистрофией; были зарегистрированы 18 смертей от истощения^[192].

Хотя ингуши и чеченцы прибыли в Казахскую ССР в марте—апреле 1944 г., местные власти сумели организовать их работу на выделенных участках земли лишь к июню, когда весенняя посевная была уже завершена. Поэтому спецпоселенцы уже не могли претендовать на часть урожая 1944 года и полностью зависели от прямых правительственных поставок продуктов вплоть до нового урожая 1945 года^[193].

В Киргизской ССР в 1944 и начале 1945 года из-за отсутствия продуктов, помещений и кормов для содержания животных депортированные были вынуждены забить до 90 процентов скота, полученного от государства в качестве компенсации за оставленных в бывшей ЧИАССР животных^[194][195].

В отчёте, направленном в январе 1945 года в Москву, говорилось^[193]:

Со стороны отдельных банковских служащих имели место прямые злоупотребления при выдаче ссуд спецпоселенцам. Например, сотрудники Госбанка Ленинопольского района Таласской области систематически вымогали у вайнахов взятки за оформление ссуды^[196][197].

В ряде случаев цены на промышленные товары для спецпоселенцев, переданные для реализации в сельскую кооперацию, поднимались до 200 процентов по сравнению с государственными, и эти товары оказывались недоступны для нуждающихся.^[198]

В докладных записках местных органов НКВД отмечалось, что местное население относилось к переселенцам крайне подозрительно, а в отдельных случаях жители проявляли открытую враждебность, которая сопровождалась «незаконными действиями, издевательством и расправами»^[199].

Из-за многочисленных хищений и нецелевого использования фондов продовольствия, скота, строительных материалов и денежных ссуд, выделенных для спецпереселенцев, НКВД/МВД пришлось решать эти проблемы в том числе и агентурно-оперативными методами. В Киргизской ССР была даже создана «специальная секретно-осведомительная сеть в соответствующих организациях, занимающихся распределением и реализацией вышеуказанных фондов»^[196].

С 1944 по середину 1946 года МВД Киргизской ССР направило 15 спецсообщений в ЦК КП(б) Киргизии и Совет Министров Киргизской ССР «о положении спецпереселенцев и фактах издевательства, грубого и пренебрежительного отношения к ним». 27 октября 1945 года Постановлением ЦК КП(б) Киргизии в Алабукинском районе Джалал-Абадской области за издевательское отношение к спецпереселенцам был снят с должности секретарь райкома партии. Заместитель председателя райисполкома, народный судья, несколько председателей сельсоветов и колхозов были сняты с работы и отданы под суд^[196].

В октябре 1945 года около 5,3 тыс. военнослужащих-фронтовиков (в том числе пять Героев Советского Союза) были сняты с учёта в спецкомендатурах, однако не получили права вернуться на родину. К 1955 году из этой категории людей в живых оставались 4445 человек (в том числе 2280 инвалидов войны)^[200].

Дети спецпереселенцев должны были посещать школы по месту проживания, где обучение велось на русском, казахском или киргизском языке. Из-за тяжелого материального положения родителей значительная часть детей в первые годы жизни в ссылке пропускала занятия. Например, в Казахской ССР в холодное время года в школу не ходили до 70 процентов учащихся — по причине отсутствия тёплой одежды и обуви. По подсчётам Я. З. Ахмадова, Э. Х. Хасмагомадов, в 1946 году из 89 тыс. детей вайнахов учились только 22 тыс.^[201]

Более того, как отмечала американский историк Микаэла Поль, многие чеченцы и ингуши стремились не регистрировать новорожденных, затем не ставили их на учёт как спецпоселенцев и не посылали этих детей в школу^[193].

Депортация лишь усилила традиционно высокую степень этнической консолидации чеченцев и ингушей. Переселение проводилось целыми селами, поэтому в местах спецпоселений связь внутри тейпов и родов лишь укрепилась^[202]. Микаэла Поль отмечала, что религия стала одним из важнейших факторов, способствовавших выживанию чеченцев как нации в изгнании^[193]. Как писала Е. Н. Наумова, тейповое устройство и глубокая религиозность ингушского общества послужили гарантом сохранения самобытности этноса в условиях депортации^[203]. Разобщенные члены семьи делали всё возможное, чтобы воссоединиться. Например, в Северо-Казахстанской области при расселении было зарегистрировано 1070 разрозненных семей; из них в течение 1944 года нашли своих близких и воссоединились 923 семьи.^[204] Всего же с весны 1944 до конца 1950 года в Казахской и Киргизской ССР было зарегистрировано более 20 тыс. случаев побегов. В большинстве случаев речь шла не о возвращении на территорию Грозненской области, а о перемещении в пределах среднеазиатских советских республик с целью найти своих родственников^[205][206].

Чеченцы и ингуши по возможности не оставляли детей в детских домах. Узнав, что дети их родственников или знакомых оказались в детском доме, они старались забрать их в свои семьи^[207].

Как отмечали В. А. Козлов, М. Е. Козлова, экстремальная ситуация голода и лишений привела к возрождению старинного суда — «кхела», на котором старейшины родов решали все конфликтные ситуации. Был провозглашён жёсткий запрет на смешанные браки. Активно использовались механизмы общинной помощи слабым семьям, — например, «белхи», когда в воскресенье люди всем миром делали что-то для нуждающихся^[208].

По данным спецкомендатур, условия жизни значительной части чеченцев и ингушей улучшились лишь к 1948 году. У людей появилась постоянная работа. Большинство вайнахов обзавелось собственным хозяйством, имело крупный и мелкий скот, домашнюю птицу, собирало урожаи с приусадебных участков и огородов. Примерно половина спецпоселенцев в Казахской ССР и две трети в Киргизской ССР проживали в собственных домах^[209].

Несмотря на жёсткий контроль, органам МВД и МГБ не удавалось предотвратить многочисленные нарушения со стороны спецпереселенцев. Наиболее частыми преступлениями были хищение продуктов, кража и забой скота, самовольное оставление мест поселения. Как признавали местные органы НКВД в отчётах, многие горцы были вынуждены совершать эти преступления, чтобы выжить^[205].

К середине лета 1944 года только в Казахской ССР было арестовано 2196 спецпереселенцев из Северного Кавказа. К октябрю того же года эта цифра возросла до 3310. Ещё 1969 человек были взяты на оперативный учёт органов НКВД. Уровень преступности ещё вырос после перевозки в Казахскую и Киргизскую ССР примерно 7 тыс. вайнахов, находившихся в местах заключения в других советских республиках^[211].

Как вспоминала очевидец жизни на спецпоселении Аза Базоркина, когда голод становился смертельным, «собиралась община, и старший предлагал любой ценой достать корову или лошадь, чтобы спасти жизнь остальным. Тогда находился кто-то, кто сознательно шел на такой грабёж. Потом его сажали в тюрьму отбывать срок, порой он пропадал без вести, но все знали, что он пошёл на это, чтобы сохранить им жизнь»^[212].

Российский историк Джабраил Гакаев пересказывал воспоминания своего отца о жизни на спецпоселении^[213]:

Как отмечали В. А. Козлов, М. Е. Козлова, от просьб и жалоб, поданных законным путём и в большинстве случаев оставленных без рассмотрения, многие вайнахи, стремясь выжить, быстро перешли к тактике запугивания местной власти и жителей, а то и к прямой агрессии^[212]. В документах НКВД и МВД зафиксированы многочисленные случаи группового отказа от работы, угрозы избиения, драки, кражи скота, мелкие и крупные хищения. В некоторых районах спецпереселенцы захватывали участки земли под огороды. Порой это приводило к межэтническим столкновениям. Например, 10 июня 1946 года в колхозе Ленинский путь Сталинского района Акмолинской области несколько десятков колхозников-фронтовиков во главе с председателем разгромили жилища спецпоселенцев. Два человека были убиты^[214][215].

Органы НКВД, МВД и МГБ квалифицировали деятельность ряда традиционных религиозных братств среди чеченских спецпоселенцев как нелегальную и антисоветскую; их руководители и участники подвергались уголовному преследованию^[216].

В январе 1945 года правительство запретило спецпоселенцам даже кратковременно оставлять места поселения без согласия спецкомендатур. В течение трех дней ссыльные должны были информировать органы НКВД обо всех изменениях в составе своей семьи. Спецкомендатуры получили право подвергать виновных аресту сроком на 5 суток или штрафу до 100 рублей^[217].

Среди спецпереселенцев была введена система круговой поруки: горцы делились на «десятидворки», жители которых несли коллективную ответственность за правонарушение одного из соседей. Старшина (десятидворник) каждые десять дней должен был отчитываться в спецкомендатуре за «свои» семьи. В награду он получал продукты, промышленные товары и разрешение на посещение родственников в других районах^[193]. Органами МВД и МГБ среди горцев вербовались осведомители и тайные агенты^[218]

Религиозные лидеры находились под особым надзором. Их пытались склонить к сотрудничеству с властями. Во многом благодаря агитации, развёрнутой религиозными авторитетами, большинство спецпоселенцев с Северного Кавказа приняли участие в выборах в Верховный Совет СССР в 1946 году. В то же время за агитацию против выборов были арестованы 40 человек. Всего к осени 1946 года спецслужбы выявили более тысячи религиозных авторитетов, из которых 170 человек, судя по докладам НКВД, были «привлечены для работы среди спецпереселенцев»^[219].

В 1946 году МВД Казахской ССР отмечало относительную нормализацию отношений вайнахов с местными жителями, а также заметное снижение смертности по сравнению с первыми годами ссылки^[220]. Как отмечали исследователи В. А. Козлов и М. Козлова, были выработаны неписаные правила сосуществования: местная власть контактировала с лояльными муллами и родовыми авторитетами как с представителями этноса, по возможности не вмешивалась во внутреннюю жизнь и внутренние конфликты вайнахского общества, сквозь пальцы смотрела на несанкционированное перемещение спецпоселенцев внутри районов ссылки. Тем самым власть смирялась с укреплением социальных структур и тейповых связей, которые сама же стремилась разрушить путём депортации^[221][222].

Депортированный чеченец (справа) в поселении в Жамбылской области. Фотография, вторая половина 1940-х годов. Центральный государственный архив кино-фотодокументов и звукозаписи Министерства культуры и информации Республики Казахстан

Меры в отношении чеченцев и ингушей были ужесточены после выхода постановления Совета министров СССР № 418-161сс от 21 февраля 1948 года «О ссылке, высылке и спецпоселениях». Оно обязывало МВД СССР организовать точный учёт и административный надзор в местах спецпоселения. Первые же инспекции показали, что многие спецпоселенцы сменили место жительства, что не было отражено в отчётности^[223][224].

Указ Президиума Верховного Совета СССР от 26 ноября 1948 года «Об уголовной ответственности за побеги из мест обязательного и постоянного поселения лиц, выселенных в отдалённые районы Советского Союза в период Отечественной войны» объявлял ссылку депортированных народов бессрочной^[225]. Представители этих этносов в документах теперь назывались «выселенцами»^[226]. Наказание за побег из мест спецпоселения было увеличено до 20 лет каторги; за пособничество и укрывательство беглецов грозило заключение сроком 5 лет. Однако побеги продолжались, при этом некоторым беглецам даже удавалось достигнуть Грозненской области^[205][227].

В 1948 году вышло распоряжение, которое не позволяло выселенцам жить на расстоянии менее 100 км от государственной границы. Более 6 тысяч вайнахов были отселены из приграничных районов вглубь Казахской ССР^[228].

В январе 1949 года за плохое состояние работы с выселенцами в Казахской ССР министр внутренних дел республики Афанасий Пчёлкин получил выговор, а начальники некоторых УМВД в Казахской и Киргизской ССР были сняты с должности^[229].

В феврале—марте 1949 года был проведён сплошной переучёт выселенцев всех контингентов. В течение 1949 года сотрудники МВД разыскали 16 020 человек, которые отсутствовали на «своих» местах поселения. Однако приговорены к 20 годам каторги за побег были лишь 1932 выселенца, то есть только каждой восьмой беглец^[230].

В 1950 году Совет министров СССР распорядился передать всю работу по выселенцам из ведения МВД Министерству государственной безопасности СССР^[231]. В докладной записке от 12 августа 1950 года министр госбезопасности Казахской ССР Алексей Бызов утверждал, что тейповые связи среди чеченцев и ингушей стали только крепче, а вся внутренняя жизнь сообщества подчинялась адату^[232].

В июне—июле 1950 года произошли массовые столкновения чеченцев с местными жителями на станции Кушмурун, в Лениногорске, Усть-Каменогорске^[233]; были убитые и тяжело раненые. Компактные поселения вайнахов в Усть-Каменогорске и Лениногорске получили название «чеченгородков». Комендатуры и местные власти практически не вмешивались в их внутренние дела. В 1952 году Совет Министров и ЦК КП(б) Казахстана предлагали переселить чеченцев из городов, районных центров и железнодорожных станций в отдалённые сельскохозяйственные районы республики. Однако МГБ СССР взамен пообещало лишь «усилить работу по борьбе с уголовным преступным элементом среди ссыльных»^[234].

Религиозные авторитеты продолжали выступать против смешанных браков. Они запрещали молодежи посещать кино и клубы. В ряде случаев муллы настаивали, чтобы родители саботировали обучение детей в советских школах и вместо этого отдавали на нелегальные курсы арабского языка^[235].

Контроль за трудоустройством спецпереселенцев в первые годы после депортации осуществлял НКВД/МВД. Большинство вайнахов прежде были заняты в сельском хозяйстве: по данным, приведённым А. Б. Кузнецовой со ссылкой на Отдел спецпоселений МВД СССР, на 1 января 1949 года в распоряжении Министерства сельского хозяйства работали 125 753 чеченца и ингуша^[236]. Несколько тысяч человек были направлены на угольные шахты и рудники цветных металлов, предприятия чёрной и цветной металлургии, транспорт, в другие отрасли экономики. Сотни горцев, прежде работавших в нефтяной отрасли, были трудоустроены на нефтепромыслы Гурьевской области Казахской ССР^{[217][108][237]}.

Депортированная чеченка на руднике. Фотография, вторая половина 1940-х годов

Спецпоселенцы, признанные «социально опасными», могли работать только там, куда их направила комендатура — под постоянным надзором со стороны администрации предприятия. Те, кто не относился к этой категории, имели право самостоятельно искать работу — иногда даже за пределами поселения^[217].

Руководители многих организаций и предприятий пытались избавиться от спецпоселенцев, взятых на работу под давлением спецкомендатур. Кроме того, бесправие переселенцев позволяло подвергать их дискриминации. Например, обком Гурьевской области запретил принимать спецпоселенцев на курсы по подготовке рабочих специальностей. На многих предприятиях Джамбульской и Семипалатинской областей спецпоселенцам задерживали зарплату и продовольственные пайки^[238].

По данным НКВД, в Казахской ССР трудоспособными были признаны 155 тысяч депортированных с Северного Кавказа, а трудились более 171 тысячи (в том числе 7,5 тыс. считавшихся нетрудоспособными и 13,5 тыс. подростков). Это объяснялось тяжёлым материальным положением горцев, вынуждавшим работать даже детей и больных^[239]. В ряде случае вайнахи трудились без спецодежды и обуви и не имели никаких преимуществ в улучшении бытовых условий или получении других видов вознаграждения, но при этом не отставали от других работников^[240].

С 1948 года начались массовые представления спецпереселенцев к правительственным наградам. В Казахской ССР восемь спецпереселенцев были представлены к званию Героя Социалистического Труда, однако звания не получил никто; 71 человек был представлен к награждению орденами, 56 человек были отмечены медалью «За доблестный труд». Ещё 278 человек были премированы скотом, а 3449 — деньгами и промышленными товарами. Среди спецпереселенцев Казахстана насчитывалось около пяти тысяч стахановцев и ударников труда^[239][241]. В Киргизской ССР в том же году к правительственным наградам были представлены 19 спецпереселенцев^[241]. Указанные показатели относятся ко всем категориям спецпереселенцев, а не только к чеченцам и ингушам.

По оценке Анны Кузнецовой, депортация чеченцев и ингушей имела следующие последствия для указанных этносов^[236]:

• снижение численности;
• деградация демографической структуры (преобладание лиц нетрудоспособных возрастов);
• деградация социальной структуры (исчезновение интеллигенции, резкое сокращение доли рабочего класса и представителей ремесленных профессий, сосредоточение населения в сельском хозяйстве);
• поражение в гражданских и политических правах.

В 1953 году, после смерти Иосифа Сталина, чеченцы и ингуши подали в МВД Казахской ССР множество жалоб и заявлений с просьбой разрешить поездки и переезды внутри республики. Основным мотивом указывалось стремление воссоединиться с родственниками. В Казахской ССР развернулась полулегальная внутренняя миграция выселенцев с севера на юг, что, по оценке В. А. Козлова и М. Е. Козловой, привело к фактической отмене значительной части ограничений для вайнахов^[242].

5 июля 1954 года Совет министров СССР принял постановление № 1439—649с «О снятии некоторых ограничений в правовом положении спецпоселенцев». Выселенцам, которые «занимались общественно полезным трудом», разрешалось менять место жительства в пределах республики, снявшись с учёта в спецкомендатуре и встав на учёт в органах МВД по новому месту проживания. Также разрешались служебные командировки в любую точку страны. Теперь выселенцы были обязаны являться в спецкомендатуру на регистрацию лишь раз в год, а не раз в месяц. Дети спецпоселенцев до 16 лет были сняты с учета органов МВД. А подросткам старше 16 лет разрешалось поступать в учебные заведения по всей стране^{[243][244][245]}.

13 июля 1954 года был отменен Указ Президиума Верховного Совета СССР от 26 ноября 1948 года об уголовной ответственности за побеги из мест обязательного поселения. Но ответственность за нарушение режима спецпоселения пока сохранялась. Однако уголовная ответственность за самовольный выезд сохранялась^[244].

После этих решений МВД Казахской ССР почти полностью утратило контроль над перемещениями выселенцев. В документах ведомства отмечалось, что чеченцы и ингуши перестали являться по вызову в спецкомендатуры. В докладных записках «концентрация по родам (тейпам)» связывалась с возобновлением конфликтов между родственными группами чеченцев, что в 1953 году привело к массовым беспорядкам на почве «кровной мести» в городе Ленгере и посёлке Майкаин Павлодарской области^[246].

Резко усилилась миграция с севера на юг Казахской ССР и в крупные города республики, прежде всего в Алма-Ату, где вайнахи стремились селиться компактными группами. К февралю 1955 года северные области Казахской ССР, где развернулась кампания по освоению целины, покинули около 19 тыс. выселенцев (по преимуществу чеченцев и ингушей)^[193].

Вайнахи всё чаще стали без разрешения выезжать и за пределы среднеазиатских республик. Побеги на Кавказ фиксировались и ранее: за 1944—1948 годы органы внутренних дел Грозненской области установили и задержали 2213 бежавших чеченцев и ингушей^[245]. В ноябре 1954 года в докладах МВД впервые появились сообщения о том, что выселенцы под предлогом временного выезда в одну из областей Казахской ССР возвращались к прежним местам жительства^[247][248].

Процесс ускорился после выхода постановления Совета Министров СССР № 449-272с от 10 марта 1955 года «О выдаче спецпоселенцам паспортов». Оно распространялось на проживающих в городах, районных центрах и посёлках городского типа. Режим спецпоселения при этом сохранялся. C 1955 года чеченцев и ингушей, как и других спецпоселенцев, начали призывать на действительную воинскую службу^[245].

9 мая 1955 года постановлением Президиума ЦК КПСС с учёта по спецпоселению были сняты члены и кандидаты в члены КПСС, а также члены их семей^[249]. Уже в сентябре 1955 года Отдел партийных органов ЦК КПСС по РСФСР сообщал, что в Грозненскую область, Дагестанскую, Кабардинскую и Северо-Осетинскую АССР прибыли, по неполным данным, 136 чеченцев и ингушей, в том числе 65 коммунистов^[250].

Уровень образования выселенцев оставался низким. Как отмечалось в справке о положении чеченцев и ингушей, составленной в августе 1956 года для Президиума Верховного Совета СССР, в 1955/1956 учебном году из 61 тысячи детей школьного возраста учились 50 тысяч. Девочки, как правило, переставали ходить в школу после четвертого класса^[251]. Доля неграмотных среди чеченцев и ингушей в некоторых районах достигала 50 процентов населения. Например, в 1952 году в Таврическом районе Восточно-Казахстанской области неграмотными были 55 процентов из 831 проживавшего там чеченца^[252].

Как полагали В. А. Козлов, М. Е. Козлова, новое руководство страны выбирало между двумя вариантами: оставить чеченцев и ингушей в Казахской ССР, где они могли помешать освоению целинных земель, или вернуть представителей этих народов на родину — с риском конфликта с группами людей, переселёнными туда в их отсутствие. Как подсчитала М. Поль, в одной только Акмолинской области за 1954—1957 годы произошли более 80 насильственных инцидентов (драк, побоищ, погромов) между приехавшими «целинниками» (освоителями целины) и спецпоселенцами — чеченцами и ингушами. Инициаторами драк чаще становились целинники; многие из них на допросах ссылались на распространённый слух о том, что все чеченцы и ингуши — это якобы «враги народа»^[193]. На этом фоне, поскольку освоение целины воспринималось в качестве магистрального проекта, власти сделали выбор в пользу возвращения выселенцев на родину^[253].

Историк М. А. Арапиев подчёркивал, что правительство СССР предпочло снимать ограничения для чеченцев и ингушей поэтапно, пытаясь не дискредитировать полностью сталинский режим^[254].

Руководство Грозненской области, а также Дагестанской и Северо-Осетинской АССР первоначально высказывалось против восстановления Чечено-Ингушской АССР, указывая, что на этой территории можно разместить лишь около трети семей. Пригородный и Назрановский районы бывшей ЧИАССР были заселены осетинами; Чеберлоевский, Веденский, Ножай-Юртовский, Саясановский, Шалинский и Курчалоевский — жителями Дагестанской АССР. Остальные, в основном равнинные районы — русскими и представителями других национальностей (грузинами, армянами, украинцами)^[255].

В конце мая 1956 года по инициативе чеченского ученого-лингвиста Юнуса Дешериева и ингушского писателя Идриса Базоркина в Москве началось формирование делегации, которая от имени чеченцев и ингушей должна была подготовить обращение к руководству Советского Союза с просьбой разрешить возвращение на Кавказ и восстановить ЧИАССР. 12 июня 1956 года делегацию принял в Кремле первый заместитель председателя Совета министров СССР Анастас Микоян. 21 июня 1956 года Президиум ЦК КПСС создал комиссию по восстановлению Чечено-Ингушской АССР, которую возглавил А. Микоян^[250].

По итогам работы комиссии Президиум Верховного Совета СССР 16 июля 1956 года издал указ № 139/19/20 «О снятии ограничений по спецпоселению с чеченцев, ингушей, карачаевцев и членов их семей, выселенных в период Великой Отечественной войны». В документе чеченцам и ингушам прямо запрещалось возвращаться на родину; реституция имущества, конфискованного во время принудительного выселения, не предусматривалась^[256]. В ответ на это вайнахи стали отказываться подписывать расписки об ознакомлении с указом (что означало обязательство не возвращаться на родину без разрешения). В октябре 1956 года МВД Казахской ССР докладывало в Москву, что более четверти чеченцев, ингушей и карачаевцев, снятых с учёта спецпоселений, отказались давать такую расписку. В Киргизской ССР расписку не стали давать более трети вайнахов^[245]. Началось самовольное возвращение на Северный Кавказ^[256]

В 1956 году по инициативе свидетеля массового убийства в ауле Хайбах Дзияудина Мальсагова была создана комиссия ЦК КПСС для расследования обстоятельств дела. По мемуарным публикациям известно, что комиссия составила справку. Она до сих пор не опубликована^[101].

24 ноября 1956 года Президиум ЦК КПСС утвердил постановление «О восстановлении национальной автономии калмыцкого, карачаевского, балкарского, чеченского и ингушского народов». В документе признавалось, что принятые меры «не решают задачи полной реабилитации необоснованно выселенных народов». Этим же постановлением было решено провести организованное возвращение коренного населения небольшими группами в течение 1957—1960 годов, причём отмечалось, что оно должно «осуществляться на добровольных началах и не означает обязательного переезда всех граждан, живущих на поселении»^[257].

В декабре 1956 года состоялось первое заседание Государственной комиссии по восстановлению ЧИАССР. На нём было решено, что выселять людей, переселившихся на территорию автономной республики после 1944 года, не планируется. Как отмечал Грозненский обком КПСС, по состоянию на 10 декабря 1956 года в регион вернулись около 3 тыс. чеченцев и ингушей. По другим данным, за 1954—1956 годы на Северный Кавказ приехали более 6 тыс. вайнахов^[258]. Многие из них требовали принадлежавшие им ранее дома — в том числе путём угроз и применения силы. В постановлении Грозненского обкома КПСС от 12 декабря 1956 года признавалось, что на этом фоне в ряде районов русские колхозники просили об организованном переселении из Грозненской области^[259].

Указами Президиумов Верховных Советов СССР и РСФСР от 9 января 1957 года Чечено-Ингушская АССР была восстановлена практически в довоенных границах (с добавлением Каргалинского, Шелковского и Наурского районов, ранее входивших в Ставропольский край, и с исключением Пригородного района, оставшегося в составе Северо-Осетинской АССР^[h])^[260]. У большинства районов были восстановлены чеченские и ингушские названия. Топонимы ингушских селений Пригородного района восстановлены не были. Площадь ЧИАССР после восстановления автономной республики увеличилась с 15,7 тыс. до 19,3 тыс. км²^{[261][262][263]}; по оценке П. М. Поляна, не была возвращена примерно шестая часть земель, населённых до депортации ингушами^[264].

Тот факт, что границы Чечено-Ингушской АССР до и после депортации чеченцев и ингушей не совпадали, позволил П. М. Поляну отнести оба народа в группу «частично (или неудовлетворительно) реабилитированных». Как отметил исследователь, именно эта группа обладала наибольшим конфликтогенным потенциалом, поскольку «неудовлетворённые этносы» были консолидированы в пределах своего территориально-административного образования^[265].

9 января 1957 года был создан Организационный комитет по Чечено-Ингушской АССР, которому было поручено планирование возвращения, размещения и трудоустройства бывших выселенцев. Главой Оргкомитета стал председатель правительства ЧИАССР Муслим Гайрбеков^[266][261].

25 января 1957 года МВД СССР выпустило приказ «О разрешении проживания и прописки калмыкам, балкарцам, карачаевцам, чеченцам, ингушам и членам их семей в местах, откуда они были выселены»^[267][268].

Возвращение людей шло стихийно и опережало план. С начала 1957 года чеченцы и ингуши в массовом порядке продавали свои дома в Казахской и Киргизской ССР^[269]. Они увольнялись с работы, снимались с учёта в органах МВД и покупали железнодорожные билеты. Однако по дороге многие из законно уехавших вайнахов наталкивались на милицейские кордоны, которые заставляли их вернуться в Среднюю Азию. За 5—7 апреля 1957 года в поездах были задержаны 2139 чеченцев и ингушей. Из них 1876 человек к 8 апреля были отправлены к местам бывшего поселения. В крупных городах Казахской ССР скопились тысячи вайнахов, у которых уже не было ни работы, ни жилья^[270].

На вокзале. 1957 год. Фрунзе. Жители села Юрт-Аух возвращаются на родину.

В деятельности самого Оргкомитета были выявлены факты коррупции: согласно многочисленным жалобам, разрешения на выезд незаконно продавались в среднем за 2 тыс. рублей. Виновные получили взыскания по партийной линии. Хотя, по оценке В. А. Козлова, М. Е. Козловой, слухи многократно преувеличивали масштаб злоупотреблений, оргкомитет быстро утратил как доверие вайнахов, так и контроль над ситуацией^[271][272].

12 апреля 1957 года Совет Министров РСФСР принял постановление о предоставлении льгот и оказании помощи колхозникам, возвращающимся в ЧИАССР. Согласно документу, чеченцы и ингуши могли претендовать на кредиты на строительство домов и хозяйственных построек в размере до 10 тыс. рублей на семью, на ремонт домов — в размере 3 тыс. рублей, на приобретение скота — в размере 1,5 тыс. рублей. Однако, по данным полевых интервью, проведённых А. Б. Кузнецовой, ссуду получили около 5 процентов опрошенных информантов^[273].

Оргкомитет запретил самовольное поселение прибывающих вдали от утверждённых мест расселения и самовольное строительство, но этот запрет не выполнялся. Из прибывших в республику к лету 1957 года чеченских и ингушских семей только пятая часть была обеспечена жильём, а остальные — разместились на подселении, в общественных зданиях или не приспособленных для жилья помещениях. Большинство же тех людей, чьи дома не были разрушены в 1944—1957 годах, пытались вернуть их себе — в том числе силой. На этой почве возникали многочисленные локальные конфликты, вплоть до кровопролития^[274].

В июне 1957 года милицейские заслоны на всех крупных железнодорожных станциях на пути репатриантов были усилены. Тем не менее, по официальным данным на 1 июля 1957 года, на территорию Чечено-Ингушской АССР вернулись 132 034 вайнаха, в Северо-Осетинскую АССР — 3501 человек, в Дагестанскую АССР — 3236 человек. В августе 1957 года в район города Грозный прибыли ещё более 4 тыс. человек^[275].

Селиться в горных аулах Итумкалинского, Галанчжоского и Шароевского районов было запрещено под предлогом экономической нецелесообразности там сельского хозяйства. Чеченцы-аккинцы не имели права вернуться в родные аулы Хасавюртовского, Ново-Лакского и Казбековского районов Дагестанской АССР^[264].

Начатое властями плановое переселение представителей дагестанских народов и осетин на родину отстало от неконтролируемого притока репатриантов. Земли и дома, в которые намеревались вернуться чеченцы и ингуши, были заняты. Возник острый конфликт интересов, который приобрел черты межэтнического. Как отмечали В. А. Козлов и М. Е. Козлова, пришлое население Чечено-Ингушской АССР подверглось систематическому «выдавливанию». Тактика этого давления описана в многочисленных жалобах, сохранившихся в архивах: это оскорбления, избиения, воровство и постоянное запугивание. В результате желающих уехать из сельских районов автономной республики оказалось в несколько раз больше, чем планировали власти^[276]. 12 апреля 1957 года Совет министров РСФСР принял решение о дополнительном переселении людей с территории Чечено-Ингушской АССР. В частности, в Дагестанскую АССР переехали около 60 тыс. человек — на треть больше, чем планировалось первоначально^[277]. Чечено-Ингушскую АССР покинули до 36 тысяч русских (значительная их часть направилась в Ставропольский край); в Северо-Осетинскую АССР выехали до 26 тыс. осетин^[278].

Нараставшая межэтническая напряженность привела к массовым беспорядкам в Грозном 26—28 августа 1958 года^[279].

В октябре 1958 года Чечено-Ингушский обком КПСС и Совет министров ЧИАССР обратились в Совет министров РСФСР с просьбой вернуть в ЧИАССР ещё около 50 тыс. чеченцев и ингушей. Однако подготовленные 20 эшелонов отправить в срок не удалось: вагоны не соответствовали санитарным требованиям, а контейнеры под личное имущество подавались несвоевременно. Поэтому переселение части людей пришлось перенести на март 1959 года^[280].

К весне 1959 года большинство выселенцев покинули места ссылки. Перепись 1959 года зафиксировала в Казахской ССР около 143 тыс. чеченцев и около 50 тыс. ингушей^[281]. По состоянию на сентябрь 1960 года в местах спецпоселения оставались около 120 тыс. чеченцев и ингушей. Бо́льшая их часть воссоединилась с земляками в 1961 году^[282].

В центральных районах ЧИАССР большинство вернувшихся чеченцев и ингушей в первые годы жили на подселении вместе с русскими или в неприспособленных для жилья зданиях и помещениях^[283].

Ингуши, которые возвращались в оставшийся у Северо-Осетинской АССР Пригородный район, были вынуждены строить дома на окраинах населённых пунктов или на пустом месте. Как отмечал П. М. Полян, в результате район превратился в ареал чересполосного и весьма плотного расселения двух этносов (ингушей и осетин) с натянутыми отношениями друг с другом. После распада СССР это привёло к осетино-ингушскому конфликту 1992 года^[284].

Всего в Чечено-Ингушскую АССР в 1957—1961 годы вернулись 432 тысяч человек (356 тыс. чеченцев и 76 тыс. ингушей), в Дагестанскую АССР — 28 тыс. чеченцев, в Северо-Осетинскую АССР — 8 тыс. ингушей. На территории Казахской и Киргизской ССР остались 34 тыс. чеченцев и 22 тыс. ингушей^[285][286].

19 февраля 1989 года в селении Ярыксу-Аух Новолакского района Дагестана был установлен Памятник жертвам сталинизма чеченцам-аккинцам.

Памятник жертвам сталинизма чеченцам-аккинцам.

В 1992 году в Грозном был открыт мемориал жертвам депортации 1944 года, созданный по проекту художника Дарчи Хасаханова. В феврале 2014 года мемориал был демонтирован; составлявшие его надмогильные памятники (чурты) перенесли на территорию мемориального комплекса на площади Ахмата Кадырова. В сентябре 2019 года надмогильные памятники были вновь перенесены — в сквер имени Ахмата Кадырова рядом со зданием городской администрации^[291].

В ноябре 2019 года на территории Хайбахского историко-архитектурного комплекса в Галанчожском районе Чечни были открыты боевая и две жилые башни и мечеть. Власти республики сообщили о намерении установить там мемориал памяти жертв трагедии в Хайбахе^[292].

23 февраля 2020 года в Старопромысловском районе Грозного улица Заветы Ильича была переименована в улицу имени Вахи Алиева — участника Великой Отечественной войны, отправленного в лагеря после письма Сталину с протестом против выселения чеченцев^[293][294].

23 февраля 1997 года, в годовщину депортации, в Назрани был открыт мемориальный комплекс жертвам репрессий с Мемориалом «Девять Башен» (по проекту Мурада Полонкоева)^[295][296].

Мемориал «Девять башен»

В 2012 году, к 20-летию образования Республики Ингушетия, на территории Мемориального комплекса жертвам репрессий был открыт Мемориал памяти и славы, включающий экспозицию «Вагон», музей-башню, аркады по истории Ингушетии и памятники историческим деятелям^[297].

В Чеченской Республике 23 февраля получило официальный статус Дня памяти и скорби указом главы республики Рамзана Кадырова в 2010 году, а 11 апреля 2011 года дата была перенесена на 10 мая — день похорон Ахмата Кадырова. Исследователи отмечали, что после переноса коммеморация фактически проводилась дважды в год: официально 10 мая и неофициально 23 февраля, когда в семьях и мечетях проходили поминальные молитвы и благотворительные акции^[298].

В Республике Ингушетия 23 февраля отмечается как День памяти и скорби ингушского народа^[299].

В первой четверти XXI века в Дагестане, Ингушетии и других регионах России, а также в местах компактного проживания чеченской диаспоры в Европе каждый год 23 февраля проходили траурные мероприятия, посвящённые годовщине депортации.

• Поэма «Туман в горах» («Кавказская быль»; автор — Семён Липкин; СССР, 1953 год)
• Песня «Летела жизнь» (автор — Владимир Высоцкий; СССР, 1977 год)^[300]
• Роман «Декада» (автор — Семён Липкин; США, 1983 год)^[301]
• Автобиографическая повесть «Ночевала тучка золотая» (автор — Анатолий Приставкин; СССР, 1981 год; впервые опубликована в 1987 г. в журнале «Знамя»; в 1988 году отмечена Государственной премией СССР)
• Роман «Горы не забывают» (чечен. «Лаьмнаша ца дицдо»; автор Магомет Сулаев; СССР, 1966 год)^[302]
• Повесть «Всполохи» (автор — Зияудин Абдулаев; СССР, 1988 год)
• Роман «Сокрушение идолов» (автор — Зияудин Абдулаев; Россия, 1992 год)

• Художественный фильм «Ночевала тучка золотая» (режиссёр Суламбек Мамилов; СССР, Центральная киностудия детских и юношеских фильмов им. М. Горького, 1989 год)
• Художественный короткометражный фильм «Февраль» (режиссёр Руслан Магомадов; Россия, 2014 год)