Мухаджирство на Северном Кавказе

Термины «мухаджир» и «мухаджирство» закрепились в отечественном кавказоведении примерно с середины XX века для обозначения соответственно переселенцев и переселений с Северного Кавказа в Османскую империю^[1]. В османско-турецком языке слово «мухаджир» представляет собой заимствование из арабского языка — причастие действительного залога от глагола «хаджара» («переселяться, эмигрировать»), означающее «переселяющийся, эмигрирующий»; от того же корня образовано существительное «хиджра» — «переселение, эмиграция»^[3]. Изначально эти лексемы использовались для обозначения переселения пророка Мухаммада со сторонниками из Мекки в Медину в 622 году и его участников — «аль-мухаджирун»^[3]. Со второй половины XVIII века слово «мухаджир» получило в турецких источниках широкое распространение в связи с миграциями населения из утраченных Османской империей в войнах с европейскими державами провинций на остающуюся под юрисдикцией Порты территорию, причём этим термином обозначались не только переселявшиеся или бежавшие в османские пределы мусульмане, но и без оговорок подданные султана из числа христиан и иудеев^[4].

В отношении переселенцев с Северного Кавказа слово «мухаджир» впервые фиксируется на начальных стадиях Кавказской войны как самоназвание горцев-мусульман, прибывавших в Северо-Кавказский имамат из подконтрольных России частей региона^[5]. Восприятие слова в качестве самоназвания переселявшимися в Османскую империю горцами происходило, как правило, уже на османской почве, в процессе их интеграции в качестве иммигрантов-мухаджиров, а не на Кавказе^[6]. Термин практически не встречается в российских официальных источниках, относящихся непосредственно к горскому исходу, где речь идёт, как правило, о «переселенцах», «выходцах», «эмигрантах»^[5]. Не закрепилось это слово и в языках народов Северного Кавказа: в адыгском языке уход соотечественников в османские пределы обозначается словом адыг. истамбылакIуэ — «исход (переселение) в Стамбул», у карачаевцев известно слово карач.-балк. стампулчула — «стамбульцы», а осетинские мухаджиры, по воспоминаниям И. Д. Канукова, определяли свой уход как «уход в Стамбул»^[5]. Устойчивое усвоение термина «мухаджир» в абхазский язык (в форме «махаджир») исследователи связывают с высадкой в 1877 году на побережье Абхазии так называемого мухаджирского десанта в рамках османского плана «отвоевания» Западного Кавказа^[7].

По итогам Крымской войны Россия была вынуждена эвакуировать военные отряды и срыть укрепления с Черноморского побережья Западного Кавказа; после пленения имама Шамиля в 1859 году основные военные силы Кавказской армии были сосредоточены на Западном Кавказе для покорения западнокавказских горцев с последующим переселением их с занимаемых земель. Начальник Главного штаба Кавказской армии Д. А. Милютин в докладной записке 1857 года предлагал переселить горцев Восточного Кавказа на Дон, устроив для них «особенные поселения вроде колоний». Главнокомандующий Кавказской армией А. И. Барятинский предложил применить аналогичную меру к населению Западного Кавказа; разработанное Кавказским комитетом «Положение о заселении предгорий западной части Кавказского хребта кубанскими казаками и другими переселенцами из России» было утверждено правительством и подписано императором 10 (22) мая 1862 года. Согласно «Положению», часть западнокавказских горцев предполагалось поселить на равнине между Кубанью и Лабой под управлением российской администрации, а желающим уйти в Турцию оказывалось содействие^[8].

Другой причиной было давление со стороны Порты на фоне военно-политического противостояния Османской и Российской империй. Договорённость о переселении горцев стала результатом многолетних дипломатических переговоров и деятельности генерала М. Т. Лорис-Меликова, направленного в 1860 году в Константинополь для урегулирования вопросов переселения. Расселением горцев в различных регионах империи Порта рассчитывала одновременно укрепить военную мощь государства и его границы с Россией, увеличить долю мусульман в областях с преобладанием христианского населения и освоить малоплодородные земли^[9]. Некоторые представители горской знати, в частности М. А. Кундухов и Т. А. Шипшев, склонили к переселению десятки тысяч горцев, получив при этом материальное вознаграждение от российской администрации^[10].

Ещё одной причиной было стремление горской знати сохранить владетельные права: отмена крепостного права лишала её власти над крестьянами, что подталкивало к эмиграции вместе с подвластным населением. Свидетельством договорённостей между старшинами западнокавказских племён и российскими властями служит рапорт начальника Мало-Лабинской линии полковника М. Д. Лихутина от 27 апреля (9 мая) 1861 года командующему войсками Кубанской области графу Н. И. Евдокимову о выдаче билета на переселение в Турцию Хаджи Берзеку с аулом — за три года до окончательного поражения убыхов^[10].

Религиозный фактор как самостоятельная причина мухаджирства историками отдельно не выделяется, хотя признаётся, что ислам зачастую выступал первоисточником миграций, — сам термин «мухаджир» означает человека, переселяющегося из «дар аль-харб» (области, ведущей войну против мусульман) в «дар аль-ислам» (территорию под властью мусульманских правителей). Вместе с тем ислам вплоть до окончания Кавказской войны не закрепился прочно в среде большей части западнокавказских горцев, сохранявших элементы языческих и христианских обрядов; определённую роль в подталкивании горцев к переселению сыграло и распространение учения зикризма^[11]. На миграционные настроения также влияли слухи о грядущей насильственной христианизации^[b], о призыве мужчин на военную службу (особенно после военной реформы 1874 года) и о высылке провинившихся в Сибирь, а также менявшееся восприятие горцами Западного Кавказа российского государства — от отношения к соседям до отношения к завоевателям, особенно после присоединения Кубанского края в 1783 году и заключения Адрианопольского мира с Турцией в 1829 году^[13].

За десятилетие с 1858 года из Российской империи выехало более полумиллиона жителей Северного Кавказа; миграция в значительной степени носила вынужденный характер — российские власти сокращали земельные наделы коренных народов, заселяли казаками освобождавшиеся земли и переселяли горцев с гор в долины. Формально выезд был добровольным, однако российские власти и турецкие эмиссары активно побуждали горцев к переезду, распространяя разного рода слухи^[14]. Переселенцы получали в Османской империи земельные наделы в районе Диярбакыра и Рас-эль-Айна, а после 1901 года — в основанном ими иорданском городе Зарка и сёлах Сувейлих, Сухна и Русейфа; однако предоставленная земля была необработанной, а климат и инфекции — непривычными для переселенцев^[15].

Сложная социально-родовая структура горских обществ приводила к тому, что вслед за решившим эмигрировать влиятельным лицом нередко поднимался весь его род; вместе с владельцами уезжали и находившиеся в зависимости от них крестьяне и рабы^[16][17]. Дополнительным социальным фактором служила сложность адаптации населения к нормам российского подданства, прежде всего к необходимости сдачи оружия и рекрутским наборам в императорскую армию: порой достаточно было одних слухов о введении подобных мер, чтобы подтолкнуть людей к переселению^[18][19].

Причины переселения по-разному проявлялись в конкретных позициях и действиях заинтересованных сторон: горской знати, российского и османского правительств.

Позиция российского правительства

Правительства императоров Александра I и Николая I в целом отрицательно относились к переселению мусульман из пределов империи, и случаи исхода горцев становились предметом разбирательства с попытками его предотвратить. Политика изменилась в правление Александра II: российские власти стали активно способствовать мухаджирству, сосредоточив основные усилия на Северо-Западном Кавказе, — в частности, обостряя земельный вопрос и переселяя горцев с гор на равнины. Кавказский наместник, генерал-фельдмаршал князь А. И. Барятинский считал занятие горного и предгорного пространства вооружённым казачьим населением ключевым условием закрепления российской власти на Западном Кавказе^[21].

Российская администрация вела среди мусульманского населения явную и тайную агитацию за переселение в Турцию, порой подталкивая к отъезду даже те селения, которые уже признали российскую власть^[22]. Дополнительным мотивом властей служило опасение, что нелояльное горское население даёт возможность действовать на Северном Кавказе иностранной разведке, а в случае новой русско-турецкой войны непокорное население могло быть использовано Османской империей на кавказском театре военных действий^[23][24].

В российском обществе XIX века в целом сложилось отрицательное отношение к мухаджирству, поскольку многие современники рассматривали присоединение Кавказа не просто как освоение территории, а как включение местного населения в состав российского гражданства.

До 1858 года зафиксирована лишь одна крупная миграция с Северного Кавказа — прибытие в 1834 году в самсунский порт 400 семейств «черкесов и кабардинцев», расселённых вскоре в округах Самсун, Чорум и Амасья. Документами 1840—1850-х годов засвидетельствовано также значительное количество иммиграций малыми партиями, отдельными семействами или в индивидуальном порядке из Черкесии, Абхазии и Дагестана^[26].

В 1858—1862 годах наблюдался значительно более интенсивный приток горцев в Османскую империю. В конце 1858 и в течение 1859 года в Константинополь и черноморские порты прибывали состоявшие из десятков и сотен семей группы адыгов (бжедугов, бесленеевцев, темиргоевцев, махошевцев и других), абазин и ногайцев, проживавших на левобережье Кубани и не пожелавших выполнять требование российских властей о перемещении на правый берег. Усиление российского военного давления на Черкесию после 1859 года привело к резкому росту эмиграционных настроений среди закубанских адыгов и абазин, повлёкшему приток в османские пределы многотысячных партий переселенцев. В эти же годы продолжались единичные миграции дагестанцев, прибывавших через Закавказье в Эрзурумский вилайет; после прекращения горского сопротивления на Северо-Восточном Кавказе в 1859 году, особенно начиная с 1861 года, миграционный поток из Дагестана и Чечни несколько усилился. Согласно османской статистике, с 18 (30) ноября 1858 года по 28 ноября (10 декабря) 1859 года только с Северо-Западного Кавказа в империю прибыли в общей сложности 17 003 человека, в том числе 11 309 ногайцев и 5694 адыга и абазина; к 27 декабря 1859 (8 января 1860) года эта цифра достигла 26 тыс. человек^[27].

1863—1864 годы стали периодом массового переселения черкесов (абадзехов, шапсугов, натухайцев, жанеевцев, а также убыхов и части абазин), отказавшихся поселиться на прикубанской низменности. В докладной записке великого визиря султану от 12 (24) декабря 1863 года сопутствующие этой миграции обстоятельства описывались как продвижение российских сил в глубь Черкесии и занятие земель абадзехского племени, часть которого — около 50 тыс. человек — намеревалась укрыться во владениях Османской империи. К лету 1864 года число иммигрантов приблизилось к 300 тыс. человек, что намного превосходило не только ожидания Порты, но и её реальные финансовые, материальные и организационные возможности, вследствие чего избежать значительных гуманитарных потерь при приёме и расселении переселенцев не удалось^[28].

В 1865—1876 годах были зафиксированы три крупных и относительно хорошо спланированных иммиграции с Кавказа: переселение около 5000 вайнахских (чеченских, ингушских и карабулакских) семей летом 1865 года, а также прибытие в 1867 году 4000 абхазских и в 1873 году 3500 адыгских семейств. В 1869—1873 годах также отмечен некоторый рост иммиграции из Дагестана. Начиная с 1874 года приток в Османскую империю выходцев с Северного Кавказа почти полностью прекратился, что отчасти было связано с мерами российской администрации по ограничению горской эмиграции^[29].

В 1877—1878 годах Османская империя столкнулась с двумя массовыми миграциями горцев, порождёнными ходом и итогами русско-турецкой войны 1877—1878 годов. Одна из них была вызвана продвижением российских войск весной и летом 1877 года на Балканах, спровоцировавшим исход с занятых территорий значительной части мусульманского населения в направлении Константинополя и балканских портов; после войны ранее расселённым в европейской Турции горцам (175—200 тыс. человек), в отличие от остальных беженцев, не было позволено державами вернуться в места прежнего проживания, и почти все они были перемещены в Анатолию и Сирию. Вторая переселенческая волна имела место непосредственно с Кавказа и включала не менее 30 тыс. абхазов, покинувших родину после подавления инспирированного Портой антироссийского восстания^[29].

В период 1879—1913 годов происходили, как правило, лишь разрозненные переселения небольших партий, однако зафиксирован и ряд иммиграций относительно крупных групп. После 1903 года отмечались лишь единичные миграции с Северного Кавказа, практически полностью прекратившиеся с началом Первой мировой войны^[30].

Большая часть горцев добиралась до османской территории морем, отправляясь из портов Туапсе, Анапа, Новороссийск, Сочи, Тамань, Керчь и других. На начальном этапе иммиграций и в периоды ограниченного притока переселенцев их доставляли непосредственно в Константинополь, откуда власти переправляли их в определённые для колонизации регионы; во время массовых наплывов, когда ресурсов столицы не хватало, мухаджиров высаживали и в других черноморских портах, обычно ближайших к местам предполагаемого поселения. Черкесы, подлежавшие расселению в балканских провинциях, первоначально прибывали в Варну, Констанцу и Бургас, откуда перевозились на повозках, по железной дороге или на кораблях австрийской дунайской флотилии во внутренние районы Болгарии, Добруджу, Косово и Македонию. Для иммигрантов, которых предполагалось поселить в Анатолии, портами высадки служили в основном Трабзон, Самсун и Синоп, а при скоплении больших масс людей — также Батум, Гиресун, Инеболу, Акчакале, Фатса и другие, откуда переселенцев направляли в провинции Западной, Центральной и части Южной Анатолии — Измит, Измир, Бурсу, Анкару, Токат, Сивас, Конью, Адану. Часть горцев, прежде всего выходцев с Северо-Восточного и Центрального Кавказа, иммигрировала сухим путём через российско-османскую границу в Карс, Ардаган и Эрзурум, откуда их маршрут, как правило, пролегал в глубь Восточной Анатолии — в провинции Сивас, Мамуретульазиз, Ван, Муш, Битлис, Диярбакыр — либо далее в Сирию^[32].

Иммиграция нередко сопровождалась массовыми человеческими жертвами вследствие неблагоприятных погодных условий, голода, эпидемий и халатности чиновников как в ходе переезда с Кавказа в османские пределы, так и в период до окончательного поселения мухаджиров на новой родине. По официальным данным, из 150 тыс. «крымских, черкесских и ногайских мухаджиров», прибывших в страну до мая 1861 года, погибло 50 тыс. Во время так называемого большого черкесского исхода весной и летом 1864 года, по многочисленным свидетельствам, ежедневно в Трабзоне умирали 200—300 человек, а в Самсуне — 120—150. Близкие к этому уровни смертности фиксировались и после войны 1877—1878 годов среди беженцев и переселенцев, устремившихся в Анатолию с потерянных Портой балканских территорий и с Кавказа^[33].

Горцы Северного Кавказа расселялись Портой практически на всей территории Османского государства, при этом заметны колебания в предпочтениях властей при выборе регионов колонизации на разных этапах^[33]. Вплоть до середины 1859 года переселенцы по стратегическим расчётам направлялись главным образом на Балканы; ввиду сокращения там свободных земель и отчасти в ответ на просьбы самих мухаджиров в конце того же года правительство приняло решение о начале интенсивной колонизации также в Анатолии, а после войны 1877—1878 годов поселения иммигрантов стали во всё большем числе создаваться в Сирии^[34].

На колонизационную политику османских властей существенное влияние оказывали требования великих держав, прежде всего России и Великобритании. Россия не желала допускать сосредоточения горцев в приграничных районах, опасаясь их использования Портой в военных целях, а также их нелегального возвращения на родину, и настаивала на поселении своих бывших подданных в достаточно отдалённых от границы провинциях. Несмотря на экономическую привлекательность для османской стороны размещения прибывающих сухим путём мухаджиров вблизи границы, Порта, во избежание осложнений в отношениях с Россией, как правило считалась с этими требованиями, чем объясняется почти полное отсутствие иммигрантской колонизации в обширном Эрзурумском вилайете; после войны 1877—1878 годов между Санкт-Петербургом и Портой было достигнуто соглашение о непоселении иммигрантов в регионах, расположенных к востоку от Сиваса^[35].

Порта была вынуждена учитывать и позицию Великобритании, которая внимательно следила за притоком иммигрантов и неоднократно вмешивалась в процесс их поселения в соответствии с собственными долгосрочными целями. В 1860—1870-е годы англичане выступали, отчасти под влиянием просьб греческого правительства, за ограничение колонизации на Балканах и предлагали разместить горцев в районе между Чёрным морем и Эрзурумом в виде военных колоний, готовых к вооружённому противодействию потенциальному российскому вторжению. После подписания Берлинского трактата 13 (25) июля 1878 года и выхода на передний план армянского вопроса британская дипломатия, напротив, стала добиваться недопущения поселения значительных групп мусульманских иммигрантов в Восточной Анатолии под предлогом защиты местного армянского населения^[36]. Соответствующее положение о защите армян от переселенцев было закреплено в шестьдесят первой статье Берлинского трактата^[37].

Османское руководство, опасаясь дальнейшего вмешательства России во внутренние дела государства под предлогом защиты своих подданных, с начала 1860-х годов неизменно добивалось от иммигрантов при въезде в страну сдачи имевшихся у них российских паспортов и вступления в османское подданство. Значительная часть горцев была изначально поселена Портой в балканских провинциях с целью увеличения численности мусульманского населения и предотвращения потери этих территорий в случае военного конфликта с европейскими державами; особенностью колонизации на Балканах было довольно компактное размещение переселенцев в крупных сёлах и кластерах сёл для обеспечения охраны границ и, при необходимости, подавления выступлений местных христиан. В Анатолии власти, во избежание образования иммигрантами изолированных этнических анклавов, стремились по возможности расселять их мелкими партиями среди коренного населения: в 1878 году Порта направила администрации Аданского вилайета предписание о рассредоточении находившихся там черкесских мухаджиров по 1—2 семьи в местных сёлах, однако провинциальные власти расселили по 10—15 семей в каждом селе, полагая, что так переселенцам будет проще адаптироваться; несмотря на это, османское правительство потребовало выполнить первоначальное распоряжение, пообещав выделить дополнительные средства для предотвращения бедствования иммигрантов^[38].

Реализовать политику рассредоточенного поселения удавалось не во всех областях Анатолии — отчасти из-за сопротивления самих горских общин разделению, отчасти ввиду необходимости обеспечения их безопасности в нестабильных регионах. Так, свыше 10 тыс. черкесских иммигрантов были компактно поселены на плато Узунъяйла в Сивасском вилайете, что диктовалось необходимостью создания условий для их успешной самообороны от давления кочевого племени афшаров; преимущественно в крупных колониях размещались горцы и в Сирии — с целью защиты от нападений кочевников-бедуинов. Для подрыва власти традиционных феодально-патриархальных лидеров и укрепления среди переселенцев авторитета государства Порта, как правило, поощряла раздельное поселение предводителей общин от их «подданных»^[39].

Расселение сопровождалось проблемами: иммигранты нередко выражали несогласие отправляться на постоянное поселение в предложенные им регионы, наиболее частым мотивом отказов было стремление поселиться рядом с родственниками и соплеменниками, поскольку из-за хаоса в периоды наплыва больших масс людей разлучались даже близкие родственники. Правительство демонстрировало готовность к решению этой проблемы: главы провинциальных и окружных администраций были обязаны обеспечивать воссоединение разделённых семей в том регионе, где находилось большинство их членов. В конце 1878 года 700 черкесов, оказавшихся в районе города Катерини в Салоникском вилайете, были по их просьбе переправлены на корабле за счёт казны в Бейрут для поселения вместе с находившимися в Сирии членами их общины; в 1887 году 150 прибывших из России в Синоп черкесов обратились в Переселенческую комиссию с просьбой поселить их близ Синопа, где уже проживали их ранее иммигрировавшие родственники, вместо первоначально предполагавшегося Сивасского вилайета, и получили согласие Порты^[40].

В начале 1860 года при османском правительстве в связи с нарастающей волной северокавказской иммиграции была создана специализированная служба — Переселенческая комиссия (Мухаджирин комисйону), осуществлявшая практические колонизационные мероприятия и координацию действий центральных ведомств и провинциальных органов власти. При поселении иммигрантам выделялись главным образом пустующие и казённые, а в некоторых случаях дворцовые и вакуфные земли. Согласно правительственной инструкции по поселению мухаджиров 1859 года, на обустройство одного семейства требовалась в среднем сумма в 6—7 тыс. курушей, включавшая расходы на строительство дома, стоимость 1—2 волов, семян, сельскохозяйственного инвентаря и продуктов питания, а также персональные подённые пособия, выплачивавшиеся до сбора первого урожая; на весь процесс отводилось от 3 до 5—6 месяцев. Уже спустя два года министерство финансов, стремясь сэкономить средства перед лицом растущего притока переселенцев и ухудшающегося состояния государственной казны, сократило указанную сумму до 825 курушей, что привело к неуклонному уменьшению размеров и качества предоставляемого иммигрантам жилья. Сроки предоставлявшихся иммигрантам налоговых и конскрипционных льгот также демонстрировали тенденцию к сокращению: если в начале 1860-х годов поселённые иммигранты освобождались от уплаты налогов на 10 лет, а от воинской повинности на 25 лет, то к 1886 году эти сроки были снижены до 2 и 6 лет соответственно, а к концу XIX века — полностью отменены^[41].

На успешность адаптации иммигрантов немалое влияние оказывал характер их взаимоотношений с коренным населением; в османских документах отражены многочисленные случаи противодействия местных жителей поселению мухаджиров, а также случаи конфликтов колонистов с окружающим населением, перераставшие в длительные конфликты. Важнейшей проблемой, препятствовавшей хозяйственной адаптации иммигрантских поселений, являлась нехватка земли; правительство приняло постановление об обязательном наделении каждой мухаджирской семьи землёй в размере 100—130 дёнюмов в зависимости от плодородности почвы, при этом земля первоначально предоставлялась иммигрантам в пользование без права продажи, и лишь по прошествии 10—20 лет главам семей выдавались документы, подтверждающие право собственности. Часть мухаджиров, оказавшись не в состоянии обеспечить себя средствами к существованию, теряла полученные наделы, которые переходили в руки крупных землевладельцев из числа их соплеменников или местных жителей, а некоторая часть обедневших переселенцев обращалась к криминальной активности: только в округе Самсун в первой половине 1860-х годов черкесскими иммигрантами было похищено около 25 тыс. голов лошадей и крупного и мелкого рогатого скота. Материальной нуждой объяснялось и получившее распространение в первые годы после иммиграции явление продажи иммигрантами своих детей или детей родственников состоятельным османцам либо работорговцам^[42].

С первых этапов иммиграции горцы активно привлекались государством к военной службе. Ряд офицеров российской армии из их числа после вступления в османское подданство были зачислены в султанскую армию с присвоением аналогичных воинских званий, а для поощрения рядовых иммигрантов к службе правительством устанавливались специальные денежные выплаты. Иммигранты составляли важный кадровый резерв для иррегулярных военных формирований: в период войны 1877—1878 годов значительное число переселенцев с неистёкшим сроком конскрипционных льгот добровольно вступало в такие подразделения и принимало участие в боевых действиях на балканском и кавказском фронтах, что способствовало ускорению их социально-политической интеграции и повышению статуса в османском обществе^[43].

Использование мухаджиров в полиции и жандармерии являлось частью политики Порты последней четверти XIX века по поддержанию общественного порядка в провинциях со сложным ландшафтом и слабо контролируемым населением с племенной организацией; в восточных и юго-восточных вилайетах была выстроена «трёхъярусная» система безопасности, включавшая регулярные военные подразделения, иррегулярные конные полки хамидийе, сформированные из курдских и арабских племён, и набранные из черкесских и чеченских иммигрантов полицейские и жандармские силы (забтийе). Горцы, несмотря на их просьбы, не были включены в привилегированные полки хамидийе, поскольку, по мнению османского командования, их наездническое искусство было более востребовано в регулярных армейских и полицейско-жандармских подразделениях^[43].

Иммигрантская колонизация занимала существенное место в политике султана Абдул-Хамида II, направленной на укрепление центральной власти в Восточной Анатолии посредством ограничения самоуправства курдских племенных вождей и пресечения активности армянских группировок; Порте удалось создать в ряде ключевых пунктов региона немногочисленные, но эффективные с точки зрения выполнения военно-полицейских функций колонии горцев. В сирийском регионе иммигранты, помимо указанных функций, по замыслу властей были призваны содействовать сдерживанию давления бедуинов на оседлые поселения, уменьшению межплеменных распрей и их приобщению к занятию земледелием. В начале XX века власти сочли целесообразным поселить вдоль планируемой линии Багдадской железной дороги чеченских мухаджиров в расчёте на их привлечение к охране дороги от нападений курдов и бедуинов^[43].

Представители диаспоры играли значительную роль в военной, политической и культурной жизни Османской империи. Потомок чеченских эмигрантов Махмуд Шевкет-паша в разные периоды занимал посты военного министра, министра иностранных дел и великого визиря Османской империи^[44]. В османский и республиканский периоды выходцы из Северного Кавказа пять раз занимали пост премьер-министра Турции, более десяти человек занимали министерские посты, а звания маршалов, генералов и адмиралов имели более 50 представителей северокавказских народов, а десятым президентом Турции стал черкес Ахмет Недждет Сезер^[45].

Переселение народов Дагестана в Османскую империю имело ряд особенностей по сравнению с другими регионами Северного Кавказа^[46]. Масштабы переселения здесь были в целом невелики; среди дагестанских народов более других в Турцию мигрировали аварцы и андийцы, кумыки и даргинцы^[47].

В отличие от большинства других регионов Кавказа, где до 1865 года переселение либо допускалось, либо прямо поощрялось (как, например, среди адыгов, чеченцев и ногайцев), в Дагестане переселенческое движение с самого начала сильно ограничивалось и даже запрещалось начальником Дагестанской области. В 1860 году, столкнувшись с настойчивым стремлением к переселению у жителей ряда селений Южного Дагестана во главе с обществом Башлы, областное начальство выслало часть подстрекателей — кого в Россию, кого в Турцию, — после чего эти настроения к концу года утихли. В начале 1865 года переселенческие настроения вновь охватили северо-западные районы Дагестана в связи с готовившимся переселением из Чечни: от 10 до 20 семейств одновременно поступали просьбы о разрешении переселиться, однако в соответствии с политикой сдерживания в них отказывали, а населению было объявлено, что в 1865 году, помимо чеченцев, никому из жителей Кавказского края переселяться в Турцию не дозволяется^[48].

Среди причин, побуждавших дагестанцев добиваться разрешения на эмиграцию, преобладали экономические мотивы, в частности обложение денежной податью жителей Темир-Хан-Шуринского округа. Коренное население Дагестана в целом было привязано к традиционным сёлам и оседлым формам хозяйствования. Тем не менее часть наиболее фанатично настроенных горцев Дагестана продолжала уходить в Турцию вместе с чеченцами: по свидетельству генерал-майора М. А. Кундухова, которому кавказская администрация поручила организовать переселение горцев Терской области, в 1865 году из Дагестана в Чечню приезжали многие с просьбой переселиться всем вместе, однако массового переселения из Кумыкского, Кабардинского и Осетинского округов Терской области власти не допустили, ограничив возможный выпуск сотней семейств из каждого округа^[49].

С 1865 по 1872 год из всех округов Дагестанской области разрешалось ежегодно увольнять для выезда в Турцию до 150 семейств, а из Кумыкского округа Терской области — до 100 семейств; в 1872—1873 годах квота увеличивалась до 250—300 семейств, хотя реально выселилось 120 семей в 1872 году и 179 — в 1873-м. Всего за период с 1865 по 1873 год из Дагестана в Турцию переселилось несколько более 2 тыс. семейств, или примерно 12—14 тыс. человек. Желающему переселиться горцу Дагестанской и Терской областей полагалось оплатить все причитавшиеся налоги за 10 лет вперёд и получить письменное разрешение («приговор»), подписанное всеми взрослыми мужчинами сельского общества, а с 1867 года царские власти запретили продажу земли отъезжающими, мотивируя это тем, что земля не является собственностью горца-крестьянина, а принадлежит казне; желавшие переселиться получали паспорта под видом отправления на богомолье в Мекку, при этом им объявлялось, что после ухода за границу возвращение на родину будет запрещено^[50].

Всего из Дагестана с 1858 по 1907 год в пределах Османской империи расселилось около 20 тыс. мигрантов, добиравшихся в основном сухопутным маршрутом через Азербайджан или Грузию до турецких городов Карс, Эрзурум, Муш, реже — морским путём через порты Одессы, Поти, Батуми и Новороссийска до Константинополя, Трабзона и Самсуна^[50].

Основная волна переселения вайнахов — чеченцев, ингушей и родственных им карабулаков — пришлась на лето 1865 года, когда Россия и Османская империя договорились о приёме переселенцев с Кавказа и их поселении в районе Диярбакыра и Сиваса. Определяющую роль в переселенческих настроениях вайнахов сыграло пленение имама Шамиля в 1859 году, ознаменовавшее крушение Северо-Кавказского имамата как силы, способной противостоять российской власти. Инициатором и организатором переселения выступил генерал-майор русской армии, этнический осетин М. А. Кундухов, которому помогали бывший наиб имама Шамиля Саадулла Османов и карабулакский старшина Алажуко Цугов; организация переселения велась скрытно — среди населения распространялись поддельные прокламации от имени турецкого правительства, а российская администрация внешне противодействовала отъезду, оставаясь на деле его инициатором^[52][53].

По соглашению 1865 года в течение лета в Турцию переселилось около 5 тыс. вайнахских семейств (свыше 23 тыс. человек обоего пола), включая почти всех карабулаков; из Терской области было вывезено 4983 семейства, 6262 арбы, 1120 голов крупного рогатого скота и 4726 лошадей, а российская администрация организовала доставку всех 28 партий переселенцев до турецкой границы^[52].

По мере продвижения партий по османской территории процесс переселения стал давать сбои: скот переселенцев не справлялся с перевозкой на горных дорогах, а у турецких властей не хватало средств для дальнейшей переброски партий к Эрзуруму до наступления зимы^[52]. Возник и спор о месте расселения между российской и турецкой сторонами: вместо Диярбакыра часть чеченцев планировалось поселить в Ванском пашалыке, а генерал Кундухов предупреждал, что тяжёлый климат Диярбакыра грозит переселенцам гибелью^[54]. По мнению исследователей, Кундухов рассчитывал возглавить переселившихся горцев, но был готов и скорректировать свою позицию в зависимости от обстоятельств^[55]. По одной из версий, спор решился в пользу более отдалённых и бесплодных земель за Диярбакыром после того, как российский посол Н. П. Игнатьев передал крупную взятку великому визирю; выделявшиеся на нужды переселенцев средства российской и турецкой казны нередко расхищались чиновниками, из-за чего горцы оказывались в местностях с неблагоприятным климатом, что способствовало высокой смертности уже на турецкой земле^[56].

Уже к осени 1865 года у переселенцев возникло стремление вернуться на родину, поскольку обещанной для обустройства земли им не предоставили; в этих условиях турецкие власти в начале октября распорядились направить чеченцев от Муша, Эрзурума и Вана в сторону Диярбакыра^[57]. Часть переселенцев-вайнахов и их потомков впоследствии оказалась в Сирии — в районе Рас-эль-Айна и Голанских высот, — и в Иордании, где чеченские переселенцы стали одними из основателей города Зарка^[15].

После русско-турецкой войны 1877—1878 годов одним из направлений переселения потоков черкесских иммигрантов стали земли Сирии и Иордании — неспокойной провинции Османской империи, переживавшей во второй половине XIX века пробуждение национального самосознания и религиозные и национальные столкновения различных групп населения. Порта рассчитывала использовать черкесов в противостоянии с друзами и для защиты крестьян и земель от нападений бедуинов и курдов, а поселения черкесов фактически превращались в военные крепости; российский консул в Бейруте К. Д. Петкович отмечал, что таким образом Порта стремилась одновременно увеличить процент мусульман и получить значительное число подготовленных воинов для подавления восстаний и участия во внешних войнах^[58].

Начало сирийскому переселению черкесов было положено в 1860-х годах: первые переселенцы прибыли в северную Сирию и осели в Марашском санджаке, где на них была возложена обязанность контроля неспокойного округа Зейтун, населённого армянами. В начале 1870-х годов в окрестностях Хомса, в санджаке Хауран и на Голанских высотах было размещено по четыреста черкесов; к 1880-м годам там проживало 800 черкесских семей в шести сёлах. Наибольшее количество черкесов из европейской части Турции прибыло в Сирию в конце 1870-х годов, после войны 1877—1878 годов^[59].

Черкесские переселенцы с балканского направления попадали в Сирию морским путём — через черноморские порты Болгарии и Румынии к сирийскому побережью — и сухопутным — до Эгейского моря и далее на повозках. Первая партия в 1000 человек была доставлена в порт Бейрута зимой 1878 года, ещё 1500 обосновались в Акре и 2000 — в Триполи; весной 1878 года в Латакию прибыло 1300 человек из Салоник, а согласно докладной записке из Халеба от 3 (15) марта 1878 года, в Александретту было привезено 20 тыс. черкесов, однако не все они добрались до мест назначения: ввиду отсутствия лекарств и антисанитарных условий многие гибли в пути, другие оставались в сёлах по дороге, а некоторые возвращались в Константинополь. К концу 1878 года численность черкесов в Сирии, Ливане и Ливии достигла 45 тыс. человек, а местные власти оказались не готовы к столь значительному притоку переселенцев, что привело к высокой смертности среди прибывших^[60].

Черкесы были расселены в сирийских городах Халеб, Александретта, Хомс, Хама, Дамаск и их пригородах, а также на иорданской территории, где было образовано семь черкесских деревень с населением около 3000 человек. Пятьдесят семей шапсугов, переживших гибель корабля «Сфинкс» в Эгейском море, поселились в иорданском городе Аммане; по свидетельству французского путешественника Лоренца Олефанта, к 1880-м годам в Аммане оставалось около 150 черкесов, основавших квартал Мухаджирин. В том же году 50 шапсугских семей поселились в области Кфар-Кама у озера Тивериад, на следующий год к ним присоединилось ещё 200 шапсугов; эти переселенцы вместе с 200 черкесами в 1880-х годах основали на границе с Ливаном село Рихания. Около города Хадеры 500 шапсугов, переправленных с Балкан, основали ещё одно поселение, просуществовавшее около 50 лет и опустевшее вследствие неблагоприятного влажного климата^[61].

Переселение черкесов в район Аммана было также связано со строительством Хиджазской железной дороги, для вооружённой охраны которой предполагалось привлечь иммигрантов; бедуины, для которых источником дохода был местный караванный транспорт, всячески препятствовали строительству. Зимой 1900 года в Дамаск были присланы 260 кабардинцев, которых временно разместили в свободных гостиницах и мечетях, обеспечили денежным пособием, а затем отправили в Амман и Наур; год спустя в Сирию прибыло ещё около 900 кабардинцев, поселённых в Заиорданье, в пригороде Зарки. В канун Первой русской революции 1500 кабардинцев во главе с дворянином Талостаном Анзором приплыли в Александретту, а затем были переправлены в Халеб, где за год было сосредоточено до 3000 кабардинцев. Ввиду задержек с выполнением турецкими властями своих обещаний около 300 кабардинцев с оружием напали на местную администрацию, и лишь регулярные войска сумели пресечь возникшее противостояние, продолжавшееся месяц; впоследствии земли для расселения были выделены, и в области Ханасир были основаны два кабардинских села^[62].

Переселение выходцев с Северного Кавказа в Сирию осуществлялось под контролем иммигрантской комиссии в Константинополе, а с 1902 года в Дамаске действовала организация помощи черкесам, занимавшаяся организацией расселения, обеспечением горцев денежными субсидиями, продуктами питания, тягловой силой и орудиями труда, а также содействовавшая строительству домов; её членами были Хосров-паша, Мирза-паша и Мухаммед Хабжоко. Порта избегала компактного и изолированного проживания черкесов, допуская расселение только в смешанных по этническому составу населённых пунктах с сохранением поквартального расселения кланов и семей. В подтверждение намерения выполнить условия Берлинского трактата 1878 года турецкий султан издал фирман «О запрещении черкесам возвращаться в европейскую часть империи», датированный 18 (30) апреля 1879 года^[63].

К 1860 году почти всё горское и ногайское население, проживавшее между реками Кубанью и Лабой, а также небольшие общества между Лабой и Белой, переселилось в Османскую империю^[21]. Официальный учёт численности мухаджиров, который вела российская администрация, не отличался точностью: в военное и послевоенное время лишь приблизительно определялась даже численность оставшегося на месте населения, а данные различных ведомств — например, местных приставств Кубанской области и штаба командующего войсками — порой расходились почти вдвое; серьёзная статистическая работа была «далеко не по силам» местному начальству, а сами жители нередко занижали численность своих аулов при угрозе обложения податью либо завышали её в расчёте на получение земельного надела по числу указанных жителей^[64].

Точная общая численность горцев Северного Кавказа, переселившихся в Османскую империю, остаётся предметом дискуссий, поскольку подсчёты затруднены значительной смертностью переселенцев в пути, а также постоянным и слабо контролируемым характером миграционного потока. Британские, французские и российские источники конца XIX — начала XX века приводят различающиеся оценки численности переселенцев по отдельным регионам расселения^[65].

Формально путь обратно в Россию для переселенцев был закрыт^[15]. В 1872 году черкесские переселенцы через посла Российской империи в Константинополе Н. П. Игнатьева направили Александру II письмо с просьбой разрешить им вернуться на родину, однако получили категорический отказ^[15].

Тем не менее часть переселенцев, вопреки запрету, пыталась вернуться или действительно возвращалась на родину. Известны случаи, когда пытавшихся перейти границу чеченцев рассеивали турецкие войска, причём среди мухаджиров были убитые и раненые^[15]. Уже к концу 1860-х годов из Турции в Чечню вернулось около 2000 человек^[66], а всего за 1862—1872 годы в Терскую область вернулось 5964 горца, преимущественно чеченцев, из которых 2315 человек власти в принудительном порядке выслали обратно в Турцию^[67].

С конца XIX века российские власти препятствовали выезду горцев Северного Кавказа, выпуская за границу преимущественно тех, кто представлялся политически неблагонадёжным, что, по мнению С.-Э. С. Бадаева, было связано со стремлением сохранить землепашцев, привыкших к кавказской почве, и лишить Османскую империю возможности формировать кавказские воинские подразделения; в этот период эмиграция продолжалась преимущественно под предлогом паломничества в Мекку^[15].

К началу Первой мировой войны выходцы с Северного Кавказа, активно привлекавшиеся к военной службе, стали неотъемлемой частью османской военной элиты^[44]. После младотурецкой революции 1908 года среди диаспоры активизировалась общественная деятельность: возникло Черкесское общество взаимопомощи, выходила первая черкесская газета на турецком языке, а в 1914 году в Константинополе был образован Комитет народов Кавказа, объединивший представителей Северного Кавказа и Закавказья и ставивший целью освобождение Кавказа^[68]. В войне за независимость Турции представители диаспоры воевали по обе стороны конфликта: соратниками Мустафы Кемаля Ататюрка стали Хюсейн Рауф Орбай, ставший первым премьер-министром Турции, и Бекир Сами-бей, первый министр иностранных дел, тогда как представитель черкесской знати Ахмед Анзавур поднял в Северо-Западной Анатолии антикемалистское восстание; в партизанских формированиях 1919—1920 годов выходцы с Северного Кавказа составляли, по оценке Б. Р. Алиева, до половины бойцов — порядка 20 тыс. человек^[45].

После образования Турецкой Республики курс на тюркизацию — законы о турецком языке и фамилиях 1930 и 1934 годов — лишил горцев статуса национального меньшинства и привёл к ограничению их языков и закрытию общественных организаций^[69]. На территориях, вошедших в состав подмандатных Франции и Великобритании Сирии, Иордании, Ливана, Ирака и Палестины, диаспора оказалась в положении национального меньшинства, настороженно воспринимаемого как местным населением, так и колониальной администрацией^[70]. Во второй половине XX века диаспора сохраняла интерес к исторической родине, а после распада СССР её представители заняли неоднозначные позиции по чеченскому конфликту и поддержали признание Россией независимости Абхазии и Южной Осетии в 2008 году^[71][72]; начавшийся в 2011 году сирийский кризис вызвал новую волну миграции потомков мухаджиров, часть которых репатриировалась в Россию^[73].

По оценке историка Б. Р. Алиева, основанной на полевых исследованиях, численность диаспоры народов Северного Кавказа в Турции составляет около 2,5 млн человек; полевые исследования выявили более 900 населённых пунктов их компактного проживания в 57 вилайетах Турции, среди которых абадзехи, абазины, абхазы, аварцы, адыгейцы, балкарцы, бесленеевцы, бжедуги, дагестанцы, даргинцы, жанеевцы, ингуши, кабардинцы, карачаевцы, кумыки, лазы, лакцы, лезгины, натухайцы, ногайцы, осетины, темиргоевцы, убыхи, хатукаевцы, черкесы, чеченцы и шапсуги^[74]. Крупнейшая организация диаспоры — образованная в 2003 году в Анкаре Федерация Кавказских Обществ (KAFFED), объединяющая более 60 обществ; крупные организации также действуют в Стамбуле, Сивасе, Самсуне, Мерсине, Эскишехире, Ялове, Бурсе, Кютахье и Измире^[45].

Выходцы с Северного Кавказа традиционно играли значительную роль в жизни Турции: черкесского, кабардинского и абхазского происхождения были матери нескольких османских султанов, в том числе Махмуда II и Абдул-Хамида II^[45]. В годы Второй мировой войны часть диаспоры была задействована Германией для антисоветской деятельности: в составе вермахта был сформирован Северокавказский легион, а в системе военной разведки Абвер действовало соединение «Бергман»^[69]. Сегодня общественные организации диаспоры ведут культурно-просветительскую и благотворительную работу; турецкая конституция не признаёт за ними статуса национального меньшинства, однако их объединения сохраняют политическое влияние — с ними традиционно начинают свои избирательные кампании кандидаты в президенты Турции, в том числе Реджеп Тайип Эрдоган^[72].

Дагестанцы, переселившиеся в Османскую империю, расселялись преимущественно в турецких Мушском, Сивасском, Карском, Токатском, Стамбульском, Измирском и Кайсерийском вилайетах, а также в Ираке, Иордании, Сирии, Саудовской Аравии и Египте^[75]. Перед началом Второй мировой войны в Сирии, по данным французской мандатной администрации, существовало 44 селения северокавказских переселенцев (4039 семей), из которых дагестанские селения составляли лишь два; по оценке А. М. Магомеддадаева, в 1930-е годы в Сирии проживало около 25 тыс. выходцев с Северного Кавказа, включая 240 дагестанских и 320 чеченских семей^[76].

Дагестанская диаспора сложилась также в Ираке — её наиболее известным представителем был генерал Гази Дагестани, сын губернатора Мосула маршала Фаззил-паши; внук Гази Дагестани, Тимур Дагестани, впоследствии служил в министерстве иностранных дел Иордании^[78]. В Турции, где дагестанцы были многочисленнее и до 1960-х годов селились более компактно, чем в Сирии, они основали ряд селений, в том числе Армуткёй, Явукёй, Дагистание и Енигази^[79]. С 1977 года в Стамбуле действует «Фонд Шамиля», основанный внуком имама Шамиля Саидом Шамилем и объединяющий дагестанцев Турции^[80].