Портрет И. И. Левитана

В 1892 году новый генерал-губернатор Москвы великий князь Сергей Александрович принял решение выслать из города евреев-ремесленников. Услужливые московские чиновники прислали предписание выехать за черту оседлости Исааку Левитану, который на тот момент был уже признанным и известным художником. За Левитана хлопотали влиятельные друзья, и им удалось добиться возвращения художника в Москву^[1].

В конце 1892 года Валентин Серов принял решение в качестве акта поддержки написать портрет Левитана. Работа началась в декабре во флигеле особняка Сергея Морозова в Трёхсвятительском переулке – он безвозмездно предоставил Левитану флигель для жилья и работы. На первом этаже располагались жилые комнаты, на втором, большом и хорошо освещённом – рабочая студия. Большинство шедевров Левитана позже были написаны именно в этой студии^[2].

На момент написания портрета Серову было 27 лет, Левитану – 32. Хорошо зная друга, Серов точно передал его меланхоличную натуру. В 1893 году портрет был представлен на выставке в Петербурге и имел там громкий успех. Газета «Русские ведомости» писала^[3]:

Сам Левитан тоже был восхищён портретом. По воспоминаниям Владимира Соколова, ученика Левитана, он так отзывался о нём: «Серов – изумительный художник. Я уверен, что мой портрет его работы будет потом в Третьяковской галерее»^[4]. Так и произошло: в 1894 году портрет выкупил у автора Павел Третьяков и в том же году передал в дар Городской художественной галерее^[5].

Однако сам Серов портретом был недоволен. Игорь Грабарь в монографии, посвящённой Валентину Серову, пишет, что художник очень не любил эту работу и считал более удачным тот портрет Левитана, который написал по памяти уже после смерти друга^[6].

Для написания картины Серов выбрал строгую тёмную гамму – сумрачный фон и коричневые тона должны были подчеркнуть угнетённое состояние Левитана. Но даже несмотря на сложную ситуацию, в которой оказался художник, меланхоличное состояние духа было для него обычным; драматичная ситуация только сделала ярче эти черты – и Серов отразил их на портрете в полной мере.

Но не только затаённую грусть передал Серов. Зритель видит также артистизм и изысканность, тонкую поэтичную натуру Левитана. Для Серова всегда важны были руки модели – и на первом плане он изобразил небрежно опущенную кисть руки с выразительными пальцами. Ничего на портрете не указывает зрителю, что перед ним художник: нет ни мольберта, ни палитры, ни других принадлежностей профессии. Но общая атмосфера, настроение, выражение глаз Левитана безошибочно указывают на человека творческого, создают образ художника глубокого и талантливого^[4].

Серов с присущим ему глубинным видением сумел передать самую суть портретируемого; и все предыдущие и последующие изображения Левитана сравнивали именно с серовским портретом, как с эталоном^[4].