Мой Пушкин

Очерк написан в 1937 году^[1] во Франции.

Впервые опубликован в 1937 году в 64 номере парижского эмигрантского журнала «Современные записки»^[2].

М. И. Цветаева так характеризует очерк в письме к Анне Тесковой: «…Это моё раннее детство: Пушкин в детской — с поправкой: в моей». Некоторые современники местоимение «мой» в названии восприняли как притязание на единственно верное толкование. Однако биограф М. И. Цветаевой Виктория Швейцер объясняет местоимение как указательное, а не притяжательное: «тот Пушкин, которого я знаю и люблю с ещё до-грамотного детства, с памятника на Тверском бульваре, и по сей, 1937 год». По мнению В. Швейцер, автор хочет не присвоить Пушкина, дать читателям возможность прочесть его «её глазами»^[3].

Цветаева узнала о Пушкине в трёхлетнем возрасте. В спальне её матери висела картина Алексея Наумова «Дуэль», на которой был изображён момент смертельного ранения поэта. Мать рассказала, как Пушкина убили. В сознании маленькой Марины запечатлелся образ, что его ранили в живот и что раненый поэт не отказался от своего выстрела и даже ранил противника (урок если не мести, то страсти). Она поняла этот конфликт так: чернь в лице француза Дантеса убила поэта. Она поделила мир на поэта и чернь и выбрала сторону поэта. Пушкин представлялся ей негром, черноволосым и черноглазым (хотя в реальности волосы и глаза у него были светлые). «Какой поэт из бывших и сущих не негр, и какого поэта — не убили?»^[1]

Ещё более раннее воспоминание — Памятник-Пушкина, слившийся для неё в одно слово, потому что значение того и другого слова было маленькой Марине неизвестно. Он был конечной целью детских прогулок и пробежек и первой пространственной мерой («от Никитских Ворот до памятника Пушкина»). Сравнивая чёрного великана со своей маленькой фарфоровой куклой, она выбирала чёрного: «чёрную думу, чёрную долю, чёрную жизнь»^[1]. Памятник был и первым её прикосновением к «непреложности», потому что он «всегда стоял», и памятником «слияния всех кровей», потому что русский поэт был негром, а значит, он был «против расизма — за гения». Памятник, окружённый цепями, на которых в детстве она качалась, как на качелях, стал для неё потом памятником свободе.

Цветаева рассказывает историю, как памятник-Пушкина приходил к ним в гости в дом в Трёхпрудном переулке. К её отцу однажды пришёл сын Пушкина, и мама сказала четырёхлетней Марине, чтобы она посмотрела на него, когда он выйдет из отцовского кабинета, но та запомнила только звезду на его груди. Отец сказал ей, что она будет рассказывать потом внукам, что видела сына Пушкина, и она тут же и рассказала внуку няни, что к ним приходил сын памятник-Пушкина. Потом в её сознании образ сына слился с самим памятником, и стал для неё её собственным Командором.

Она нашла собрание сочинений Пушкина в запретном для неё шкафу, и чтение стало её тайной. Первое произведение Пушкина, которое Марина прочла, — «Цыганы». Из него она узнала о любви, и она поняла, что всегда испытывала этот жар в груди. Она делилась своей тайной с няней своей сестры и её подругой. Ещё сильнее она полюбила Пугачёва, которого называла Вожатым. А вот ягнёнка из басни «Волк и Ягнёнок» не могла полюбить, потому что ей больше нравился волк.

Когда Марине было шесть лет, в её музыкальной школе был вечер, включавший несколько сцен, из которых её больше всего впечатлила сцена с Онегиным и Татьяной, в которой он всё время говорил, а она молчала. Девочка поняла, что она его любит, а он нет. И с тех пор самым ярким и значимым моментом любви для неё стало расставание. Это предопределило и её будущие несчастные влюблённости, и её способность открыться первой, и её решимость не оборачиваться, когда любимый уходит. Она сравнивает образ Татьяны со своей матерью и находит сходство в характерах и судьбах.

Марине подарили тонкую книжечку стихов Пушкина, изданную для городских училищ, и этот Пушкин («обезвреженный, приручённый») ей не понравился. Потом в школьной хрестоматии брата Андрюши она знакомится с пушкинской «Полтавой». Текста поэмы она не понимала, и он рождал в ней «незабвенные видения». Страшные стихотворения Пушкина: «Утопленник», «Вурдалак» и «Бесы» тоже описаны сквозь призму детского восприятия, соединяющего незнакомые слова со знакомыми образами. Потом стихотворение «Няне», вызывавшее в девочке жалость к поэту и рождавшее открытие, что старую женщину можно любить более нежно, чем молодую.

Мать заболела чахоткой, и вся семья поехала к морю. Марина целый месяц живёт ожиданием встречи с морем, которое она знает и любит по стихотворению Пушкина «К морю». Для неё оно полно загадок (она ещё не знает, кто такой Наполеон, но понимает из текста, что он умер в мучениях, и уж только за это его любит; там же звучит загадочное для неё имя Байрон), полно свободы, любви и прощания. Встретившись с настоящим морем, она не узнаёт в нём того, которое она увидела в стихах Пушкина. Ведь Пушкин с морем навсегда прощался, а она впервые встретилась. Однако «безграмотность моего младенческого отождествления стихии со стихами оказалась — прозрением: “свободная стихия” оказалась стихами, а не морем, стихами, то есть единственной стихией, с которой не прощаются — никогда»^[1].

Открывая читателю своё личное восприятие Пушкина, М. И. Цветаева показывает, как ещё в младенчестве образ поэта и его творчество повлияли на становление её мировосприятия и основных ценностей^[4].

М. И. Цветаева обратилась к прозе в зрелый период творчества. Причём проза стала для неё продолжением, вариацией её поэзии. По своим формальным характеристикам её проза тоже сближается со стихотворным текстом. Автобиографический характер очерка «Мой Пушкин», подразумевающий исповедальность, обусловливает лиричность произведения. Е. Г. Иващенко и Е. И. Андреева исследуют проявление стихового начала на всех уровнях текста очерка. На уровне сюжета — это превращение традиционного повествовательного сюжета в лирический, представляющий собой движение и развитие не героев и событий, а чувств и впечатлений. В центре повествования — эмоции рассказчицы, её субъективное восприятие личности и творчества А. С. Пушкина. Повествование развивается на основе ассоциаций, а не причинно-следственной связи. Так, в самом начале появляется образ красной комнаты из романа «Джейн Эйр» Шарлотты Бронте, но потом рассказчица словно забывает о нём, увлекаясь образом предшествующего воспоминания — картиной «Дуэль», и возвращается к нему только в пятом эпизоде текста^[5].

Образ рассказчицы максимально приближен к образу лирической героини: она погружена в себя и строит повествование как лирический монолог. Даже авторские тире сдвигают фокус читательского восприятия с повествования на личность говорящего, то есть делают текст более лиричным^[5].

М. И. Цветаева прислушивается к отдельным словам, словно стремясь уловить их глубинный и изначальный смысл. Так, узнав в трёхлетнем возрасте, что Пушкин был убит выстрелом в живот, она рассуждает о слове «живот», нарушая автоматизм его восприятия:

Так я трёх лет твёрдо узнала, что у поэта есть живот, и, — вспоминаю всех поэтов, с которыми когда-либо встречалась, — об этом животе поэта, который так часто не-сыт и в который Пушкин был убит, пеклась не меньше, чем о его душе… Больше скажу — в слове живот для меня что-то священное, — даже простое «болит живот» меня заливает волной содрогающегося сочувствия, исключающего всякий юмор. Нас этим выстрелом всех в живот ранили^[1].

Такая автономность слова тоже обычно свойственна стихам, а не прозе^[5].

М. И. Цветаева соединяет поэтический язык с «детским» на основе остроты и первозданности восприятия. Возникает эффект «двойного видения» происходящего: с точки зрения ребёнка и взрослого поэта^[5].

Проза в этом очерке ритмизируется, подобно стиху (с помощью авторского синтаксиса, лексических повторов и пр.). При этом в ритме текста, как и в стихах М. И. Цветаевой, соединены музыкальность и «рваность», ритмические перебои^[5]:

Чёрная с белым, без единого цветового пятна, материнская спальня, чёрное с белым окно: снег и прутья тех деревец, чёрная и белая картина «Дуэль», где на белизне снега совершается чёрное дело: вечное чёрное дело убийства поэта — чернью. <…>

На печальные поляны льет печальный свет она…» О, господи, как печально, как дважды печально, как безысходно, безнадежно печально, как навсегда припечатано ― печалью, точно Пушкин этим повторением печаль луною как печатью к поляне припечатал^[1].

В очерке нередко используются элементы белого стиха («Такое море — моё море — море моего и пушкинского К Морю…») и даже традиционного стихотворного размера (пример анапеста: «На дне чёрного гроба и грота…»)^[6].

Как и в стихах, в этом очерке используются многочисленные тропы. Особенно большую роль играет метафора. Например:

Но что же тайна красной комнаты? Ах, весь дом был тайный, весь дом был — тайна!
Запретный шкаф. Запретный плод. Этот плод — том, огромный сине-лиловый том с золотой надписью вкось — Собрание сочинений А. С. Пушкина^[1].

Здесь метафора совмещает библейский образ запретного плода и книгу, которую девочка читала втайне от матери, потому что та запрещала ей читать. К тому же метафора осложняется аллитерацией (повтором согласных с и з) и лексическими повторами, характерными для лирики^[5].

Японский исследователь М. Касимото рассматривает, как связаны три описанные М. И. Цветаевой картины^[7], висевшие в доме её родителей, с мифологическим образом Пушкина в произведении^[8].

Исследователи определяют жанр произведения как очерк^[9], автобиографическое эссе^[6] или очерк-эссе^[10].

Текст состоит из 22 эпизодов, которые формально не связаны. Некоторые эпизоды появляются внезапно и спонтанно, как рассказ ребёнка: «А вот как памятник Пушкина однажды пришёл к нам в гости». Однако все эпизоды объединены темой и авторским эмоциональным отношением к герою очерка. Кроме того, эпизоды группируются по принципу «зарисовка из детства (один или несколько эпизодов) — комментарий к ней взрослого автора». Переход от зарисовки к комментарию чаще всего выглядит как подхват и развитие темы (например, воспоминание о басне «Волк и Ягнёнок» подхватывается и развивается в следующем эпизоде так: «Сказав волк, я назвала Вожатого. Назвав Вожатого — я назвала Пугачёва…»). Такое композиционное построение делает звучание текста полифоничным: в нём звучат голоса ребёнка и взрослого, и граница между ними стёрта, оба голоса могут звучать не только в одном эпизоде, но и в одном абзаце или предложении. Однако в пределах эпизода один из голосов доминирует^[6].