Тоска по родине! Давно…

Стихотворение написано 3 мая 1934 года^[1] во Франции.

Впервые опубликовано в 1935 году в 57 номере парижского литературного журнала «Современные записки» (стр. 239)^[2]. В беловой тетради стихотворений и поэм 1923—1934 годов, составленной по большей части в 1938 году, под текстом этого стихотворения есть помета: «Эти стихи могли бы быть моими последними»^[3].

Исследователи отмечают, что в эмигрантский период творчества М. И. Цветаевой любая затронутая тема «всегда касается всей жизни». Например, некоторые природные образы тесно сплетены с ностальгическими мотивами и образом России. В стихотворении «Тоска по родине…» такой образ — рябина^[4].

Стихотворение строится как последовательное опровержение, развенчание тоски по родине, которая с первой строфы определяется как «давно разоблачённая морока». Однако в последней строфе возникает образ рябины — природного символа России, и он опровергает всё провозглашённое выше равнодушие героини к родной земле^[4]:

Всяк дом мне чужд, всяк храм мне пуст,

И всё — равно, и всё — едино.

Но если по дороге — куст

Встаёт, особенно — рябина…

Исследователь Ю. О. Демченко, анализируя язык стихотворения и выраженные в нём эмоции, приходит к выводу, что неравнодушие лирической героини к родине постоянно прорывается в эмоциональной составляющей текста, а повторяющийся штамп «всё равно» «„тонет“ в эмоциях». Окказиональные формы «всего равнее» и «роднее бывшее всего» он называет «эмоциональной оговоркой»: невозможная по смыслу превосходная степень образуется из-за перехлёстывающих через край эмоций, исключающих декларируемое равнодушие^[5].

Лирическая героиня предстаёт сначала как скиталица «с кошёлкою базарной», потом сравнивает себя с «пленным львом» и «камчатским медведём без льдины» (эти животные образы отражают её уязвлённость и ощущение себя в чуждой среде), затем с «бревном, оставшимся от аллеи» (сравнение передаёт ощущение душевного ступора, бесчувственности). В восьмой и девятой строфах образ героини лишается материальных ассоциаций — она предстаёт как «душа», без признаков, мет и дат («родившаяся — где-то»). В то же время душа описывается как предмет, имеющий пространственную протяжённость («Вдоль всей души, всей — поперёк! / Родимого пятна не сыщет!»), и это описание подчёркивает отсутствие её связей с родиной. Героиня чувствует себя вытесненной из дома, привычной языковой среды, из людского общества и, наконец, даже из материального мира с его пространством и временем («А я — до всякого столетья!»)^[5]. Л. Д. Гутрина утверждает, что ядро мироощущения героини М. И. Цветаевой — осознание своего одиночества в любом месте и окружении^[6].

Наряду с образом героини в стихотворении создаётся образ чуждого ей и непонимающего её окружения. Это окружение концентрируется в собирательном образе случайного «встречного», которого героиня называет «Читателем, газетных тонн / Глотателем, доильцем сплетен…» (возникает традиционный для русской поэзии образ «толпы», противопоставленной поэту).

Образ героини постепенно лишается человеческого облика, овеществляется и развоплощается, тогда как связанные с родиной понятия «дом», «край», «куст», напротив, очеловечиваются («дом, и не знающий, что — мой»; «край меня не уберёг»; «куст встаёт»). Олицетворение подчёркивает значимость этих понятий для героини. Ю. О. Демченко также отмечает дважды появляющиеся и взаимосвязанные мотивы дороги и дома, создающие своего рода композиционное кольцо. Во второй строфе: «…по каким камням домой / Брести с кошёлкою базарной / В дом, и не знающий, что — мой…» и в последней: «Всяк дом мне чужд… / Но если по дороге — куст…». Замкнутый круг несчастий и отчуждённости, беспамятства и бесчувственности в переживаниях героини разрывается образом рябины. Этот символ родины как будто возвращает ей память и время, открывает иное измерение бытия^[5].

В синтаксических конструкциях стихотворения также сочетается, с одной стороны, стремление описать ситуацию как объективную данность (многочисленные конструкции, напоминающие научные определения, например: «Дом мне — чужд»; «Храм мне — пуст»), с другой — доминирование субъективной, эмоциональной подачи (авторские тире, разрывающие привычные обороты, например: «всё — равно», лексические повторы и т. п.). Ю. О. Демченко доказывает, что провозглашение героиней давно достигнутого безразличия ко всему, связывающему её с родиной, опровергается не только финальными строками, но и «интенсивнейшей эмоциональной реакцией на протяжении всего стихотворения»^[5].

Последнее предложение с придаточным условия незавершённое, оно заканчивается фигурой умолчания, потому что личное переживание утраты родины не может быть выражено словами^[6].

В ответ на анкету журнала «Своими путями» М. И. Цветаева написала:

Родина не есть условность территории, а непреложность памяти и крови. Не быть в России, забыть Россию — может бояться лишь тот, кто Россию мыслит вне себя^[7].

Стихотворение написано четырёхстопным ямбом с пиррихиями. Однако шесть стихов в нём начинаются с хореической стопы, возникающей из-за анжамбемана (переноса части синтаксической единицы на новую строку): «совершенно одинокой / Быть», «каких среди / Лиц ощетиниваться пленным / Львом» и т. д. Такой перенос в сочетании с изменением ритма акцентирует внимание читателя на ключевых словах.

Рифмовка перекрёстная с чередованием женских и мужских окончаний.