Философские мотивы в лирике Бродского

Литературовед М. Б. Крепс в книге «О поэзии Иосифа Бродского» (1984) описал проблематику поэта как ряд пар противопоставленных понятий: время и пространство, человек и время, человек и пространство, жизнь и небытие, человек и Бог, неверие и вера, время и творчество. Эти пары, по наблюдению Крепса, так тесно связаны между собой, что исследователь, взявшись за одну из них, неизбежно выходит ко всему творчеству поэта^[1]. Законченной философской системы у Бродского, по мнению А. М. Ранчина, нет: поэт не держался какого-то одного учения, а обращался к разным традициям, одновременно принимая и оспаривая их^[2].

С. А. Зинин и В. А. Чалмаев подчёркивают, что поэзия Бродского насыщена отсылками к мировой поэзии и религиозной мысли, так что на мир поэт нередко смотрит через уже написанные тексты^[3]. Своеобразие этой лирики они связывают с созданием «предельно отстранённой надмирной точки зрения» (формулировка Ранчина) — взгляда на мир как бы извне и сверху. С этой позицией соотносится формула «ниоткуда с любовью» — начальные слова первого стихотворения цикла «Часть речи». Зинин и Чалмаев видят в ней указание на место, откуда поэт отправляет свои стихи-послания, — кажущуюся пустоту^[4].

Центральное место в поэтическом мире Бродского Крепс отводил времени. По его мысли, время у Бродского властвует над всем мирозданием и одновременно всё в нём уничтожает, а главный закон этого мира состоит в том, что время непрерывно разрушает пространство и всё, что в нём находится^[1].

Соотношение двух категорий прямо сформулировано в «Колыбельной Трескового Мыса» (1975), написанной в США: Тресковый мыс — буквальный перевод названия полуострова Кейп-Код. Пространство названо в стихотворении вещью, то есть чем-то материальным и ограниченным, а время — мыслью о вещи:

Время больше пространства. Пространство — вещь.
Время же, в сущности, мысль о вещи.
Жизнь — форма времени…

И. А. Бродский, «Колыбельная Трескового Мыса» (1975)

В «Эклоге 4-й (зимней)» (1980) время прямо отождествлено с холодом: «Время есть холод». Действие времени на самого человека показано в стихотворении «1972 год», где лирический герой обращается с приветствием к собственному старению.

Пространство в стихах Бродского нередко разделяет лирического героя и то, что ему дорого: любимую, родной город, прошлое. В цикле «Часть речи», написанном уже после вынужденной эмиграции поэта из СССР в США в 1972 году^[5], Зинин и Чалмаев видят лирического героя в пограничном положении — прошлое для него потеряно, новое ещё не появилось, и он как бы выпадает из привычной жизни^[6].

Отношение человека и вещи Бродский исследует в стихотворении «Натюрморт» (1971). Лирический герой признаётся, что вещи ему приятнее людей, поскольку внешне в них нет ни зла, ни добра; своё неподвижное, холодное тело сравнивает с мрамором, а затем представляет, как смерть придёт и найдёт это тело.

Разлука души и тела — одна из тем «Большой элегии Джону Донну» (1963), обращённой к английскому поэту и проповеднику Дж. Донну (1572—1631), настоятелю лондонского собора Святого Павла. Стихотворение открывается длинным перечнем людей, вещей и понятий, погружённых в сон. Как показывают Зинин и Чалмаев, эта картина всеобщего покоя на деле тревожна: к уснувшему Донну прилетает его собственная душа, которая плачет, оторванная от мира, а летящий снег сравнивается с иглой, сшивающей разрыв между душой и телом. Ближе к концу элегии звучит печальная мысль о том, что смерть, в отличие от жизни, ни с кем нельзя разделить^[7]:

Ведь если можно с кем-то жизнь делить,
то кто же с нами нашу смерть разделит?

И. А. Бродский, «Большая элегия Джону Донну» (1963)

В последней, XII элегии цикла «Римские элегии» (1981) лирический герой обращается к Богу со словами благодарности за всё — и за мелочи повседневной жизни, и за пустоту, которую для него уже вырезают ножницы, потому что эта пустота принадлежит Богу. Там же высказана мысль, что исчезновение вещи не отменяет её прежнего существования: чем меньше она видна, тем несомненнее, что она была на земле.

Сжатая формула одиночества дана в стихотворении «К Урании» (1981), обращённом к Урании, музе астрономии: «одиночество есть человек в квадрате». Математический образ передаёт замкнутость одинокого человека на самом себе — он как бы умножен сам на себя. А. М. Ранчин отмечает, что в геометрических образах Бродского этому состоянию нередко соответствует точка — предельно малая, лишённая протяжённости фигура^[2].

С одиночеством у Бродского тесно связана тема любви и разлуки. Цикл «Часть речи» Зинин и Чалмаев считают прощанием поэта с Петербургом, с прежней любовью и со всей прошлой жизнью. Вслед за исследовательницей Е. А. Семёновой они указывают, что цельность циклу придают три связанные линии: герой вспоминает о любимой женщине, мысленно переходит из земной жизни в иной мир и продолжает существовать там, причём это существование можно понять и как жизнь в эмиграции^[8].

По наблюдению Зинина и Чалмаева, это одиночество не полное: свои послания «ниоткуда» поэт обращает к другому человеку и вместе с тем всё глубже вглядывается в себя^[3].

А. М. Ранчин называет веру Бродского внецерковной и проблематичной, то есть не связанной с церковью и полной сомнений: в ней религиозность соединяется с богоборчеством — спором с Богом, несогласием с устройством созданного им мира. Показательно стихотворение «Разговор с небожителем» (1970), где сказано, что вся вера есть не более чем «почта в один конец», то есть обращение, на которое не приходит ответа. Ранчин отмечает, что это стихотворение можно назвать молитвой, но с не меньшим основанием — «антимолитвой», двусмысленной и ироничной благодарностью Создателю^[9].

Отношение лирического «я» к миру в таких стихотворениях Ранчин сближает с экзистенциализмом — философией, в центре которой стоит отдельный человек перед лицом страдания, выбора и смерти. Родоначальником этого направления считается датский мыслитель С. Кьеркегор; в России близкие идеи развивал Л. И. Шестов. Различие, по Ранчину, существенно: Кьеркегор и Шестов считали, что человек, решившийся поверить, получает ответ от Бога, а у Бродского в «Разговоре с небожителем» такого ответа нет. Страдание в «Разговоре с небожителем» представлено как закон, которому подчинено всякое живое тело, а не как исключение из порядка вещей^[9]:

Поскольку боль — не нарушенье правил:
страданье есть
способность тел,
и человек есть испытатель боли.

И. А. Бродский, «Разговор с небожителем» (1970)

Дистанция между человеком и Богом сохраняется и в рождественских стихотворениях. В «Рождественской звезде» (1987) Вифлеемская звезда смотрит на младенца в яслях из глубины Вселенной, с другого её конца, и этот взгляд оказывается взглядом Отца. Ранчин замечает, что Рождество здесь изображено как событие не столько для земного мира, сколько для Бога-Сына и Бога-Отца, причём Отец предстаёт перед Сыном лишь звёздной точкой в ином пространстве^[9].

Память в лирике Бродского тоже подвластна времени. В одном из стихотворений цикла «Часть речи» — «…и при слове „грядущее“ из русского языка…» (1975) — от слова «грядущее» разбегаются мыши и выгрызают куски памяти, делая её похожей на дырявый сыр. Вместе с тем, по наблюдению Зинина и Чалмаева, именно воспоминания в этом цикле оказываются живее окружающей действительности^[6].

Зинин и Чалмаев относят Бродского к поэтам, которые не укладывают в рифмы заранее придуманный замысел, а доверяются самому ходу речи, и в этом сближают его с М. И. Цветаевой^[10]. По их мнению, противостоять пустоте изгнания поэту помогают прежде всего стихи и родной язык: русский язык остаётся для него главной опорой в эмиграции^[11]. Заканчивается стихотворение «…и при слове „грядущее“…» мыслью о том, что от человека остаётся лишь слово — «часть речи», как в грамматике называют разряды слов вроде существительного или глагола:

От всего человека вам остаётся часть
речи. Часть речи вообще. Часть речи.

И. А. Бродский, «И при слове „грядущее“ из русского языка…» (1975)

По мысли Крепса, творчество для Бродского — единственный способ противостоять времени с надеждой на успех, а самым долговечным видом творчества поэт считал слово^[1].

Философские истоки лирики Бродского подробно рассмотрел Ранчин. Одну из главных опор он видит в платонизме — учении древнегреческого философа Платона о вечных и неизменных идеях, образцах, по которым существуют отдельные вещи, — и в неоплатонизме, его позднеантичном продолжении. С описанием космоса в диалоге Платона «Тимей», а также с идеями П. А. Флоренского исследователь связывает «геометрический» взгляд поэта на мир: в стихах Бродского мир часто описывается через фигуры — точку, круг, конус. Отношение поэта к таким схемам, по Ранчину, двойственно: они притягивают его, поскольку отсылают к вечным идеям, и одновременно отталкивают, поскольку лишают вещи и людей индивидуальных черт^[2].

С этой двойственностью Ранчин связывает и недоверие Бродского к замкнутым системам взглядов, которые подчиняют отдельного человека общей схеме. Исследователь напоминает, что среди близких себе мыслителей поэт называл К. Поппера, автора книги «Открытое общество и его враги» (1945). Поппер отстаивал в ней ценность свободы перед лицом тоталитаризма — строя, при котором государство стремится полностью подчинить себе жизнь общества и человека. Философию Платона он критиковал как один из источников тоталитарного мышления^[2]. Другую традицию — экзистенциальную — Ранчин прослеживает прежде всего в стихотворениях на религиозные темы^[9].

По наблюдению Зинина и Чалмаева, свободно размышлять, опираясь на всю мировую культуру, Бродскому помогают длинные стихотворения из многих строф, обилие ярких метафор, нарушающих спокойное течение речи, и ирония^[3]. Многие философские положения Бродский строит как определения по образцу научных: «Время есть холод», «Жизнь — форма времени», «одиночество есть человек в квадрате». Отвлечённые понятия при этом получают вещественные и геометрические черты: пространство становится вещью, память — изгрызенным сыром, одиночество — математической степенью.

⚠️Подсказка для ЕГЭ/ОГЭ

Философские мотивы в лирике И. А. Бродского — устойчиво повторяющиеся темы и образы его стихов, в которых поэт ставит общие вопросы об устройстве мира и месте человека в нём.

Тексты: «Большая элегия Джону Донну» (1963), «Разговор с небожителем» (1970), «Натюрморт» (1971), «Колыбельная Трескового Мыса» (1975), цикл «Часть речи» (1975—1976), «Эклога 4-я (зимняя)» (1980), «Римские элегии» и «К Урании» (1981), «Рождественская звезда» (1987).

Мотивы:

• время и пространство: «Время больше пространства. Пространство — вещь»; время разрушает всё; «Время есть холод»;
• человек, вещь, смерть: вещи приятнее людей — в них нет ни зла, ни добра («Натюрморт»); смерть, в отличие от жизни, ни с кем не разделить («Большая элегия Джону Донну»);
• одиночество: «одиночество есть человек в квадрате»; связано с эмиграцией (1972); позиция «ниоткуда с любовью» — образ утраченного места и дистанции; ему сопутствует характерный для Бродского взгляд на мир как бы извне;
• Бог и вера: вера без ответа Бога — «почта в один конец»; страдание — закон для всего живого: «человек есть испытатель боли»;
• память, язык, творчество: память подвластна времени (мыши выгрызают её, как сыр); от человека остаётся лишь слово — «часть речи»; творчество — способ противостоять времени.

Философские традиции: платонизм (учение о вечных идеях-образцах), отсюда «геометрический» взгляд на мир: точка, круг, конус; экзистенциализм (философия человека перед лицом страдания и смерти), но без ответа Бога.

Поэтика: длинные многострофные стихотворения, яркие метафоры, ирония; мысли оформлены как определения («А есть Б»), отвлечённые понятия овеществлены.

Вывод: у Бродского время разрушает пространство, вещи, память и самого человека; противостоять ему способно прежде всего слово.

Систематизация: «время и пространство → человек, вещь, смерть → одиночество, „ниоткуда с любовью“ → Бог и вера без ответа → память и язык: „часть речи“ → платонизм и экзистенциализм → формулы-определения, метафора, ирония».