Урания (сборник)

В греческой мифологии Урания — богиня астрономии и географии. Кроме того, одну из двух Афродит называли Афродита Урания (вторая Афродита Пандемос, «всенародная»). Лев Лосев предлагает и более широкое толкование — муза объективного, безэмоционального творчества^[4].

В 1992 году Бродский объяснял название сборника так^[4]:

[Данте], мне кажется, в Чистилище взывал к Урании… <…> за помощью — помочь переложить в стихи то, что трудно поддаётся словесному выражению.

Также, по мнению Лосева, название стихотворения отсылает к стихотворению Евгения Баратынского «Последний поэт» (1835). Однако у Баратынского поэт воспевает страсти и противопоставлен «поклонникам Урании холодной», Бродский же обращается к холодной Урании как к своей музе. Как указывает исследователь, в трети стихотворений сборника звучит мотив холода, преобладают образы зимы и осени (хотя жизнерадостные стихотворения, образы весны, лета, огня и пр. в книге тоже есть, но их меньше) и бесстрастный тон^[5].

В июне 1987 года сборник был впервые опубликован американским издательством «Ардис» и переиздан там же в 1989 году^[6].

Отдельные стихотворения сборника публиковались в советских литературных журналах с 1988 года^[1][7].

В 1988 году вышел сборник переводов, во многом совпадающий по составу с русскоязычным сборником. Однако название было немного изменено — To Urania («К Урании»). В дарственной надписи Льву Лосеву к английской версии сборника автор назвал книгу «моя внутренняя биография»^[4].

Как отмечал Лев Лосев, в этом сборнике, в отличие от предшествующих книг, меняется настрой. Так, в стихах на политические темы, таких как «Пятая годовщина» и «Стихи о зимней кампании 1980-го года», преобладает мрачный сарказм. Мотив богоискательства, звучавший в предшествующих сборниках, в «Урании» уступает место ироническому агностицизму («Посвящается стулу», «Горение»). В стихах о разлуке с любимой говорится не о страдании, как прежде, но о холоде безразличия («Наподобье стакана...»). Лосев сравнивает два стихотворения со схожей темой — о пограничном и хрупком бытии между жизнью и смертью: «Бабочка» (1972) из сборника «Часть речи» и «Муха» (1985) из «Урании». В последнем стихотворении поэт воспевает полудохлое насекомое, в котором, в отличие от бабочки, нет даже намёка на красоту. Теперь именно она становится для него символом души, живущей на грани смерти и переживающей метаморфозы. По словам исследователя, Бродский намеренно создаёт в этой книге «лирику монотонной обыденности»^[4].

Юрий Лотман в статье «Между вещью и пустотой (из наблюдений над поэтикой сборника Иосифа Бродского "Урания"»), написанной совместно с Михаилом Лотманом, утверждает, что ключевой для поэзии Бродского конфликт между пространством и вещью в этом сборнике становится особенно острым. В «Урании» пространство и вещь находятся в противоборстве: вещь стремится вытеснить пространство, а пространство — поглотить вещь. Так, в стихотворении «Посвящается стулу»^[8]:

Вещь, помещённой будучи, как в Аш-

два-О, в пространство <…>

пространство жаждет вытеснить...

При этом особое значение приобретает граница вещи. Она, с одной стороны, материальна, с другой — это чистая форма, абсолютная и нематериальная, а потому бесконечная (дыра, оставленная в пространстве вещью):

Стул состоит из чувства пустоты

плюс крашеной материи...

Но именно пустота, остающаяся в пространстве после исчезновения вещи, становится самым надёжным свидетельством её существования. В «Римских элегиях»:

Чем незримей вещь, тем оно верней,

что она когда-то существовала…

Бродский опирается на концепцию «мира идей» Платона, однако, в отличие от него, видит сущность бытия не в закономерности и порядке, а в хаосе, случайности и частностях: «...жизнь — синоним / небытия и нарушенья правил» («Строфы»)^[8].

Время в этом сборнике рассматривается как вторичное по отношению к пространству («Оттого-то Урания старше Клио...»). Когда прекращается существование в пространстве, начинается существование во времени. При этом время всегда измеряется чем-то материальным^[8]:

Как давно я топчу, видно по каблуку...

Лидия Кирсанова утверждает, что лирический субъект Бродского мыслит себя не во времени (как последовательность переживаний), а в пространстве — как элемент пейзажа^[9]. Время обычно соотносимо с частной судьбой человека, пространство же рассматривается как вечное^[10].

Как доказывает Лотман, художественный мир этого сборника — «арена непрерывного опустошения. Это пространство, сплошь составленное из дыр, оставленных исчезнувшими вещами». Себя лирический герой тоже воспринимает как дыру в пространстве (см.: «На выставке Карла Вейлинка», «То не муза воды набирает в рот...» и др.). С одной стороны, пустота в поэзии Бродского становится эквивалентом смерти, с другой — позиции Бога, взирающего на мир извне^[8].

И по комнате точно шаман кружа,

я наматываю как клубок

на себя пустоту её, чтоб душа

знала что-то, что знает Бог.

Кроме того, пустота сопоставима с пустой страницей, заполняемой текстом. А творчество у Бродского всегда сродни творению мира и потому противостоит небытию и смерти. Для Бродского важны образы букв, шрифта, графики. Буквы имеют двойственную природу: являются материальными, видимыми объектами и носителями смыслов. Поэт у Бродского, по мысли Лотмана, будучи создателем текста, способен победить смерть, а также преодолеть границы и жизни, и смерти^[8]. В стихотворении «Осенний крик ястреба» залетевший слишком высоко ястреб выталкивается восходящими потоками воздуха ещё выше, в безвоздушное пространство. Исчезая в пустоте неба, птица кричит, и от этого крика «мир на миг / как бы вздрагивает от пореза». Ирина Плеханова сравнивает этот крик с поэтическим словом, не предназначенным ни для чьих ушей, как «последнюю форму живого присутствия в мире, несущую в себе уже отзвук небытия»^[11].