Большая элегия Джону Донну

В интервью Игорю Померанцеву Бродский рассказывал, как впервые открыл для себя Джона Донна, английского поэта-метафизика и священника XVII века. Он прочёл отрывок из его проповеди, вынесенный в эпиграф к роману Эрнеста Хемингуэя «По ком звонит колокол», но принял его за перевод стихотворения. Тогда сборник стихов Донна Бродский отыскать не смог, он познакомился с его поэзией позже, когда «Большая элегия» была уже написана, в 1964 году^[1].

Таким образом, стихотворение было создано, когда автор знал о его герое очень мало (у него были отрывки из проповедей Донна и отдельные его стихи, обнаруженные в антологиях). По словам автора, обстоятельством, которое побудило его написать произведение, была открывшаяся ему возможность выстроить стихотворение с «центробежным движением», то есть использовать такой кинематографический приём, когда «камера» отдаляется от центра, начальной точки наблюдения. Его привлёк не столько образ самого поэта, сколько «образ тела в пространстве»:

Донн — англичанин, живёт на острове. И начиная с его спальни, перспектива постепенно расширяется. Сначала комната, потом квартал, потом Лондон, весь остров, море, потом место в мире…^[1]

Дойдя до «взгляда на мир извне», до небесных, надмирских сфер, которые также были сферами внимания проповедника Донна, поэт сначала не знал, куда ему двигаться дальше:

Дело в том, что вся первая часть состоит из вопросов. Герой стихотворения спрашивает: «Кто это ко мне обращается?.. Ты — город? ты — пространство? ты — остров? ты — небо? вы — ангелы? Который из ангелов? Ты, Гавриил?» Я не знал ответа, я понимал, что человек может слышать во сне или со сна, в спальне ночью, эти вопросы, к нему обращённые. Но от кого они исходят, я не понимал. И вдруг до меня дошло — и это очень уложилось в пятистопный ямб, в одну строчку: «Нет, это я, твоя душа, Джон Донн». Вот отсюда — вторая половина стихотворения^[1].

«Большая элегия» датирована автором 7 марта 1963 года^[2][3], однако в интервью Померанцеву он говорит о написании стихотворения в 1962 году^[1], эту же дату повторяет Лев Лосев в книге «Иосиф Бродский: опыт литературной биографии»^[4].

В 1965 году стихотворение выходило в нескольких американских журналах^[2][5]:

• весной 1965 года в третьем номере литературного журнала Triquarterly (в переводе Джорджа Клайна);
• 10 мая 1965 года в журнале New Eeader (vol. 48, № 20) вышла сокращённая версия в переводе Джины Гарриг;
• в октябре 1965 года в эмигрантском журнале Russian Review (vol. 24, №. 4), в переводе Джорджа Клайна.

На русском языке произведение вышло в свет в Нью-Йорке в 1970 году — было включено в составленный автором сборник «Остановка в пустыне» как часть стихотворного цикла «Холмы»^[6]. На английском языке в переводе Николаса Бетеля опубликовано в сборнике «Большая элегия Джону Донну и другие стихотворения» (Elegy to John Donne and Other Poems) в Лондоне в 1967 году^[7].

В Советском Союзе «Большая элегия» впервые официально опубликована в сентябрьском номере журнала «Иностранная литература» в 1988 году (№ 9)^[2][8].

Елена Первушина отмечала, что с «Большой элегии» Бродского началось создание в русской поэзии барочного стиля, поскольку, как признавался поэт, знакомство с творчеством Донна (а позднее и работа над переводом его стихов) расширило его представление о стихотворчестве и стало для него школой литературного мастерства. Отличительные особенности поэтики Бродского, связывающие его нитью преемственности с Донном и другими поэтами метафизической школы:

• усложнённые метафоры и синтаксические конструкции,
• смешение логически неблизких понятий и разных стилей речи,
• эксперименты с поэтической строфикой,
• разговорные интонации, заменившие мелодичность традиционной русской поэзии,
• развёртывание до предела какой-либо фигуры речи^[9].

О продолжении метафизической традиции в «Большой элегии» Бродского писали также Татьяна Глебович, Полина Горпиняк, Игорь Шайтанов и другие исследователи^{[10][11][12][13]}.

Название произведения содержит жанровое определение — элегия. Стихотворению свойственна печальная элегическая тональность, к тому же затронутые поэтом темы смерти и бренности всего сущего, одиночества и неприкаянности души характерны для этого жанра^[9]. На основании тематического сходства Игорь Снигирёв сближает произведение с русской элегической традицией Евгения Баратынского^[13]. Однако каноны элегии, сформировавшиеся в классицизме, сентиментализме и романтизме, Бродский в то же время и нарушает. В «Большой элегии» нет «кодовых» для этого жанра в классицизме и сентиментализме слов, таких как скорбь, могила и пр. Она начинается как будто с простой констатации факта^[9]:

Джон Донн уснул. Уснуло всё вокруг.

Далее же на протяжении многих строк это «всё» разворачивается. Также в произведении нет свойственной для романтической элегии условности и обобщённости описываемого мира, напротив, поэт максимально погружает читателя в бытовую конкретность, разворачивая бесконечный перечень деталей окружающего пространства^[9]:

Уснули стены, пол, постель, картины,

Уснули стол, ковры, засовы, крюк,

Весь гардероб, буфет, свеча, гардины.

Уснуло всё. Бутыль, стакан, тазы,

Хлеб, хлебный нож, фарфор, хрусталь, посуда,

Ночник, бельё, шкафы, стекло, часы,

Ступеньки лестниц, двери…

Такое монотонное перечисление погружает читателя в гипнотическое состояние, свойственное сну. Однако монотонность нарушается несопоставимостью перечисляемого. Исследователи отмечают, что для поэтики барокко характерны антитезы^[9][10], тогда как в этом стихотворении сопрягаются вещи не противоположные, а именно несовместимые. Бродский не просто расширяет угол зрения, охватывая внутренним взором всё более широкую панораму (от комнаты поэта до небесных сфер), у него в одном ряду оказываются вещи, люди и животные, бог и ангелы, стихи и стихотворные размеры, чувства, звуки, пейзажи, абстрактные категории и пр. Поэт объединяет все эти разнородные явления образом мира, погружённого в сон. Мотив сна в этом стихотворении созвучен с мотивами забвенья и далёкого прошлого, когда жил его герой, уходящего мира, угасающих в тишине звуков. Кроме того, здесь же звучит и противоположный мотив памяти, связанный с образами книг и стихов. Тишину прерывает высокий звук плача, и поэт ищет ответа, кто же это тоскует^[9]. И как раз с ответа, по словам Бродского, начинается вторая часть^[1]:

Нет, это я твоя душа, Джон Донн...

Первушина приходит к выводу, что душа в «Элегии» противопоставлена всему спящему миру. В стихотворении Джона Донна из цикла «Благочестивые сонеты» поэту не дано погрузиться в вечный сон после страшного суда. Однако, с точки зрения исследователя, одиночество души поэта в стихотворении Бродского ещё более глубоко и трагично, потому что душа оказывается и за пределами бренного земного мира, и за пределами небесного^[9].

Кроме жанра элегии, исследователи усматривают в произведении признаки других жанров: послания (стихотворение обращено к адресату)^[14], баллады (сюжет о диалоге Джона Донна с собственной душой) и проповеди (назидательные мотивы в финале, философские вопросы смерти и бессмертия)^[15].

Исследователи Ольга и Владимир Капец рассматривают поэтические приёмы, которые использует в «Элегии» Бродский:

• градация, которая реализуется в композиционном приёме расширяющегося обзора;
• олицетворение: спят стихи… и пр. (привносящее, по словам Глебович, сказочное начало^[10]);
• сравнения: хореи спят, как стражи, слева, справа...; Жизнь, она как остров твой...
• лексические повторы: спит, уснул и пр., создающие образ безмолвного мира, и пр.^[14]

Согласно исследованию Дарьи Терешкиной, лирический субъект в стихотворении сначала предстаёт как «оператор», изображающий мир в постепенно меняющемся ракурсе, затем он повествует о встрече Донна со своей душой, а потом незаметно сливается со своим героем — английским поэтом и проповедником, завершая стихотворение призывом и пророчеством^[15].

Спи, спи, Джон Донн. Усни, себя не мучь.

Кафтан дыряв, дыряв. Висит уныло.

Того гляди и выглянет из туч

Звезда, что столько лет твой мир хранила.

Терешкина называет это стихотворение программным для Бродского, потому что оно раскрывает важную для него тему предназначения поэта. По её мнению, душа в «Элегии» вовсе не обречена на одиночество и страдание, потому что в мире есть то, что не даёт ему распасться, что вечно «сшивает» небо и землю, душу и тело. И это не только снег (это лишь метафора) или сон, в котором приходит осознание разъединения и единства земного и духовного. Прежде всего, это слово, поэзия, творящая мир, возвращающая его из небытия и забвения^[15].

Подобье птиц, и он проснётся днём.

Сейчас — лежит под покрывалом белым,

покуда сшито снегом, сшито сном

пространство меж душой и спящим телом.

Уснуло всё. Но ждут ещё конца

два-три стиха и скалят рот щербато...

• Хоровой цикл «Большая элегия Джону Донну». Композитор Олег Трунников^[16].