Рождественский романс

Стихотворение было написано 28 декабря 1961 года в Москве (однако в сборнике «Остановка в пустыне» оно датировано 1962 годом). Впервые опубликовано 22 мая 1964 года в 21-м номере журнала «Посев» (Франкфурт-на-Майне). В том же году оно было напечатано ещё в двух русскоязычных изданиях за рубежом: газете «Новое русское слово» (Нью-Йорк, 28 мая) и журнале «Грани» (Франкфурт-на -Майне, октябрь, № 56)^[1][2].

В СССР впервые вышло в 1988 году, во 2-м номере таллинского журнала «Радуга» и в 8-м номере журнала «Юность»^[1].

Стихотворение, первое в цикле рождественских стихов, посвящено близкому другу поэта — Евгению Рейну. Вероятно, написано ко дню его рождения — 29 января^[3].

Бродский утверждал, что до 1963 года написал только два достойных произведения — «Рождественский романс» и «Ты проскачешь во мраке…»^[4].

Сквозной мотив стихотворения — тоска/печаль, воспринимаемые как некое метафизическое явление^[5]. Одна из главных тем стихотворения — тема времени^[6].

Исследователи Олег Лекманов, Андрей Ранчин, Николай Богомолов и др. обращают внимание на описание места в стихотворении: здесь тесно переплетены московские топонимы (Ордынка^[7], Замоскворечье, Александровский сад) и образы и символика Петербурга, характерные для т. н. Петербургского текста^[8] («на жёлтой лестнице печальной», «пчелиный ход сомнамбул, пьяниц», мотивы миражности, двоения реальности, многочисленные «речные» образы, Александровский сад в Петербурге, который с 1920 по 1997 год имел другие названия, флюгер в форме кораблика на здании Адмиралтейства — один из символов Петербурга)^{[6][9][10][11]}. Метафору «мертвецы стоят в обнимку / с особняками» исследователи понимают по-разному: как скульптурные фигуры, украшающие особняки^[6], как «мёртвые» безликие новостройки рядом со старыми зданиями^[9], как призраков — умерших обитателей особняков^[6].

Лекманов утверждает, что ни разу не упомянутый в стихотворении образ реки/воды косвенно присутствует, пронизывая весь текст: в образах кораблика, «пловца в несчастие», и всего остального, что, повинуясь течению жизни, плывёт «по тёмно-синей / волне средь моря городского». Другой не явный, но важный для стихотворения образ, по мнению Лекманова, — луна. Именно так он понимает загадочный метафорический образ в первой строфе^[9]:

Плывёт в тоске необъяснимой

среди кирпичного надсада

ночной кораблик негасимый

из Александровского сада,

ночной фонарик нелюдимый,

на розу жёлтую похожий,

над головой своих любимых,

у ног прохожих.

«Кораблик негасимый» и «фонарик нелюдимый, / на розу жёлтую похожий», который плывёт над головой и одновременно у ног — это луна^[12] и её отражение в воде, в метафорической реке времени. Или луна над головой в мире поэтов и луна под ногами в мире обывателей, как трактует эту метафору Ранчин, чтобы избежать нестыковки (отражению в зимнем городе взяться неоткуда)^[6]. Также луна может скрываться под образом «ночного пирога», который «несёт сочельник / над головою». По словам Лекманова:

Двоящиеся, мерцающие образы реки и луны задают главную тему „Рождественского романса“: тему иллюзорности, призрачности окру­жающей действительности. Двоятся, ускользают от однозначного истолкования и остальные мотивы стихотворения^[9].

Ранчин в схожем ключе говорит о «преодолении границы» или «снятии оппозиции»: между Москвой и Петербургом/Ленинградом, между русским и еврейским, между прошлым и настоящим («мертвецы стоят в обнимку с особняками», «такси с больными седоками», последнее слово выглядит как анахронизм), между страданием и счастьем («качнётся вправо / качнувшись влево» — движение жизни, подобное маятнику, говорящее о неустойчивости страдания и счастья)^[6].

Исследователи обнаруживают в стихотворении также мотив любви, свадебного пира, медового месяца: «любовник старый и красивый», «полночный поезд новобрачный», «льётся мёд», «пахнет сладкою халвою». В последней строфе также возникает образ поезда (дрожат снежинки на вагоне). Предположительно, речь идёт о Красной стреле — поезде, отбывавшем из Москвы в Ленинград в полночь, символически соединяющем две столицы в нечто вроде «брачного союза»^[6][9].

Финал стихотворения тоже неоднозначен и трактуется по-разному: как надежда на счастье, которое принесёт грядущий год^[5][6], как осознание иллюзорности надежд на счастье, звучащее в трижды повторяющемся «как будто»^[9][6]:

…как будто жизнь начнётся снова,

как будто будет свет и слава,

удачный день и вдоволь хлеба,

как будто жизнь качнётся вправо,

качнувшись влево.

Литературные подтексты в стихотворении ассоциативны, они не даны в виде цитат или явных аллюзий, поэтому исследователи лишь строят предположения относительно связи «Рождественского романса» с тем или иным текстом. Самыми прозрачными можно считать ассоциации с произведениями Анны Ахматовой и Осипа Мандельштама^[6][10].

Лекманов и Ранчин видят в тексте многочисленные отсылки к петербургскому тексту: «Медному всаднику» Александра Пушкина (посвящение Евгению Рейну), Петербургу в повестях Николая Гоголя, романах Фёдора Достоевского, Андрея Белого, «Поэме без героя» Ахматовой, стихах Мандельштама (символика жёлтого цвета, сам облик ночного города)^[9][6].

Упоминание о «пчелином хоре» вводит в стихотворение тему поэзии. В античной мифологии и поэзии, славянских и европейских традициях, в лирике Мандельштама и др. пчела — символ души, поэзии или поэта, который спускается в царство мёртвых, чтобы обрести высший дар творчества^[6].

Владимир Козлов увидел в стихотворении Бродского одну из ключевых черт лирики Евгения Рейна — «сосредоточенность на метафизической ноте», той самой «тоске необъяснимой»^[3].

Стихотворение было написано вскоре после завершения поэмы «Шествие» (ноябрь 1961 года) и перед написанием поэмы «Зофья» (начало 1962 года) и содержит темы и мотивы обеих поэм. Поэма «Шествие» состоит из «романсов» героев и комментария автора, в ней звучит «мотив движения по городу персонажей-призраков». В написанной позже поэме «Зофья» есть такие образы и мотивы, как Сочельник, пирог, жизнь-маятник. Обе поэмы пронизывает образ Петербурга^[11][13].

Стихотворение было неоднократно положено на музыку. Одноимённые композиции создали группа «Мегаполис» (в композицию включены 1, 2, 5 и 6 строфы, заглавие стихотворения используется в качестве рефрена)^[14], Евгений Клячкин^[15], Елена Фролова, Олег Митяев, Константин Рассомахин, Виктор Попов^[16], Юрий Евграфов и др.